andresol (andresol) wrote,
andresol
andresol

Categories:

Ктулхумицин: Часть 2


Часть 1

Мы вышли из кабинета, и Маригольд вызвала медленный и скрипучий грузовой лифт. И тут я понял, о какой башне она говорила. С одного угла у здания нашего факультета была пристроена башенка, которую я всегда считал декоративно-технической: доступ на крышу, механизмы грузового лифта, вентиляция. Оказывается, кнопка “R” в лифте вела не на крышу, а в логово заслуженного профессора фон Хофмана, который работал с самим Вудвордом и давно вышел на пенсию. Я изредка видел его на факультетских семинарах, но я не помнил, чтобы у него были собственные студенты или постдоки. Не в те пять лет, что я учился здесь в аспирантуре. Говорили, что фон Хофману сто лет, не меньше.

Двери лифта распахнулись, и мы очутились в маленьком коридорчике, откуда вели еще несколько дверей. Одна, должно быть, на лестницу. Профессор постучала костяшками пальцев по другой темной двери. Ответа не последовало.
– Подожди меня здесь. Я проверю, на месте ли профессор. Он любит притворяться глухим, но уверяю тебя, что он слышит больше нас двоих.
Маригольд скрылась за деревянной дверью. А я остался стоять в прохладной прихожей, освещенной лампочкой, такой же тусклой, как мои нынешние перспективы. Самый глухой и сумасшедший профессор казался лучше, чем Эй-Эс или возвращение. Я пытался припомнить, читал ли я статьи фон Хофмана, но в голову лезли только исследования механизмов реакций изотопными метками из пятидесятых годов.
– Заходи, – поманил палец из-за двери.
Маленький ссохшийся старичок полулежал в огромном черном кресле, вытянув руки на подлокотниках. Он пожирал меня двумя глазами: черным подвижным и зеленым немигающим.
– Я был огорчен новостью о смерти Льюиса Крейна. Уходят лучшие, – прохрипел высоким голосом Карл фон Хофман. – Если вы покажете себя достойным и ответите на три простых вопроса, то я готов принять вас под мое покровительство.
– Благодарствую, профессор, – я почтительно опустил голову в полупоклоне. При общении с таким мастодонтом мне казалось уместным копировать манеры из старинных фильмов.
– Маргарет рассказала, что вас зовут Филип и вы чрезвычайно многообещающий молодой химик. Я не брал студентов уже более пятнадцати лет, но готов выступить вашим номинальным руководителем, если это не займет более года. Первый вопрос: как называется вещество с формулой купрум-эс-о-четыре?
Я был не готов к такому импровизированному экзамену, и вопрос явно был с подвохом.
– Сульфат меди два?
Фон Хофман сжал губы.
– Медный купорос, – быстро исправился я.
Старик кивнул. Такой ответ его удовлетворил:
– Где в ИК-спектре находится полоса тройной связи углерод–углерод?
“Я со студенческих времен этого не повторял, – подумал я про себя. – Две тысячи триста? Мы давно только ЯМР спектры снимаем. И на поздних стадиях синтеза ктулхумицина не было интермедиатов с тройной связью. Но что я теряю? Сам-то он помнит?”
– Около двух тысяч трехсот обратных сантиметров, сэр.
– Почти, – но профессор продолжил. – Какой город является столицей Мэриленда?
Вопроса по географии я не ожидал. Я иностранец, что я вообще знал о Мэриленде. Это где-то посередине Восточного побережья. У него явно есть столица, но откуда мне ее знать, если я там никогда не был. Губы профессора Маригольд зашевелились, она пыталась беззвучно мне подсказать, но зеленый глаз фон Хофмана заставил ее замереть.
– Я не знаю, профессор, – произнес я. – Я был так занят в классе и лаборатории, что не имел чести посетить этот замечательный штат и его столицу.
Профессор смерил меня взглядом сверху вниз, поднял скрюченный палец и провозгласил:
– Кто-то повадился воровать реактивы из моей лаборатории. Недавно пытались стащить большую банку четыреххлористого титана. Банка была заколдована, и вор далеко ее не унесет. Но я хочу, чтобы кто-нибудь был в лаборатории, когда я отсутствую. Вы приняты. У меня есть небольшой личный фонд, доходы из которого я передавал на именные лекции в обществе ИК-спектроскопистов города Балтимора. Этого хватит на скромную стипендию – я в свое время получал не больше, питался любовью к химической науке. А в плане реактивов и посуды вам придется довольствоваться тем, что осталось в лаборатории.
– Я так рада, что все устроилось, – принялась поздравлять меня профессор Маригольд. – Филип, профессор фон Хофман самый заслуженный на нашем факультете, это такая честь. Я пойду, меня ждут мои аспиранты. Здоровья вам, Карл.

Мы остались вдвоем с моим новым руководителем. Мое согласие посчитали настолько очевидным, что я мог его не высказывать. Фон Хофман отвернулся к окну и долго изучал неподвижным глазом узоры паутины на фоне серого неба.
– Вам снятся сны о веществах? – спросил он, наконец.
– Мне иногда снится, что я ставлю эксперименты в лаборатории, – честно ответил я.
– Снам химика надо верить. Кекуле увидел во сне формулу бензола, а Менделеев периодическую таблицу.
Очередная пауза. Профессор одновременно и присутствовал в комнате, и парил мыслями на недосягаемом для меня энергетическом уровне.
– Вы читаете по-древнегречески? – он приподнялся и взял со стола распечатанную статью на пожелтевшей бумаге. Я не мог рассмотреть полустертый текст.
– Нет, к сожалению.
– Очень плохо, знание языков для химика не менее важно, чем знание частот в ИК-спектре. Но что теперь поделаешь. У меня есть для вас два проекта на выбор. Вы слышали о муравьином дикетоне?
– Нет, сэр. Только о муравьиной кислоте и альдегиде.
– Далеко на Востоке есть пустыня, где живут гигантские муравьи. Они охраняют вещество с чудесными свойствами – муравьиный дикетон. Жители тех мест традиционно добывали это вещество следующим образом. Берут трех верблюдов. Едут в пустыню в самую жару, когда муравьи спят. Набирают целый мешок муравьиного дикетона, садятся на одного из верблюдов и скачут прочь во весь опор. Просыпаются муравьи и начинают преследовать вора. Тогда отстегивают одного верблюда, и муравьи набрасываются на него и съедают, потом начинают снова догонять, тогда отвязывают второго верблюда, и муравьи его тоже съедают. Но выигрывается время, и на третьем верблюде успевают вырваться из пустыни. Меня давно интересует, можно ли получить в лаборатории синтетический муравьиный дикетон и сохранить жизни верблюдам.
Во время сего продолжительного рассказа профессор сохранял спокойный сосредоточенный тон, не допускающий и капли иронии.
– Вы сейчас серьезно говорите, профессор? Или это еще одно испытание?
– Второй проект – синтез коричного алкоголята. Сейчас его добывают в Аравии из гнезд, которые вьют птицы Рух. Они приносят ветви чудесного дерева с далеких островов и вьют из них гнезда. Если вы думаете, что работа в лаборатории тяжела и опасна, посмотрел бы я на вас, когда б вы полезли на дерево разорять гнездо птицы Рух. Выбирайте: муравьиный дикетон или коричный алкоголят – других проектов у меня для вас нет.

Дитя своего века, я привык руководствоваться здравым смыслом. Что это? Издевка? Проверка чувства юмора? Намек, что я сам должен ставить себе задачи? Профессор окончательно сошел с ума? Это самый распространенный слух, который я о нем слышал, но полчаса назад он рассуждал вполне связно.
– Я возьму муравьиный дикетон, – решил подыграть я.
– Блестящий выбор, – похвалил меня фон Хофман. – Очень важный синтез. В случае успеха он спасет жизни очень многим верблюдам.
– Только какова его химическая структура?
– Ваш синтез это и установит. Вот ключ от лаборатории – дверь направо от моего кабинета. Я прихожу на факультет только по понедельникам. Учитывайте это, когда будете назначать дату квалификационного экзамена. Я рассчитываю, что Льюис научил вас кристаллизации и обращению с горелкой, поэтому я предоставляю вам большую долю самостоятельности.
– Спасибо, профессор. Мне только нужна ваша подпись в этой бумаге для деканата.

Ключ был, по-видимому, сделан из латуни, но первое впечатление было, что он золотой – тяжелый и блестящий. Я зашел внутрь, ожидая увидеть алхимические реторты, весы с гирьками и сушеных летучих мышей в банках. Но это была крохотная стандартная лаборатория, только очень пыльная. Тяга работала. Вода, азотная линия, даже ротационный испаритель, хоть и устаревшей конструкции. Внизу под тягой вместо скелетов бывших аспирантов я обнаружил целый кладезь реактивов и растворителей. Выцветшие этикетки несли на себе логотипы давно исчезнувших компаний. На банке с серой масса была указана не в граммах, а в фунтах. В бутылке с пиридином образовался белый осадок. Все, конечно, придется перегонять перед использованием. Химическая посуда тоже повидала виды и была частично отбитой и потрескавшейся. Буду осторожнее, чтобы не порезаться.

Я примостился на облезлом кресле, в котором – отчего б не пофантазировать – сиживал профессор Вудворд, когда он навещал своего старого коллегу Карла фон Хофмана в семьдесят лохматом году, за много лет до моего рождения. Моим напряженным нервам нужна была передышка. Пара дней спокойствия, в которые можно не думать о проектах, синтезах, встречах с профессорами и унизительном упрашивании дать мне шанс проявить себя. После смерти профессора Крейна я кружился на волнах как после кораблекрушения, и вот выбрался, если не на твердую землю, то на спасательный плот. У меня есть лаборатория, есть руководитель, осталось придумать проект.

Мой взгляд упал на грязную тряпку, наброшенную на газовый баллон. Первым делом надо будет прибраться в этой берлоге и составить список реактивов. Я встал и поднял тряпку, которую тут же в ужасе выронил. Это был лабораторный халат, заляпанный кровью, причем относительно свежей, не десятилетней давности. Что фон Хофман говорил о снах? Холодок пробежал по моей спине: я вспомнил свой недавний сон, профессора Крейна в крови и мои отчаянные попытки оправдаться за свою неуклюжесть. Я обещал ему синтезировать ктулхумицин.

Я снова сел за стол, но уже в столь же расстроенных чувствах, как и в то субботнее утро, когда Сара сообщила мне о смерти нашего руководителя. Кровь это или пятна окрашенного комплекса железа, но я буду проклят, если не выполню последнюю волю того, кто сделал меня химиком. Профессора Крейна больше нет, как и моего лабораторного журнала, но наш синтез, спланированный, оптимизированный и оборвавшийся на последней стадии, не должен остаться незаконченным эскизом. Ктулхумицин должен быть получен и опубликован с именами всех, кто работал над его синтезом. Это и будет мой проект.

Я отыскал ручку, лист бумаги и начал судорожно рисовать стрелки и формулы. Все стадии должны быть у меня в голове. Я оставлял пробелы, потом возвращался, зачеркивал и переписывал. На улице стало темнеть, когда на третьем исписанном листе, я вывел правдоподобную схему синтеза ктулхумицина. “Октябрь, ноябрь, декабрь…” – начал загибать я пальцы на руках. Семь месяцев и 16 стадий. Чуть меньше двух недель на стадию. Мне не надо ничего изобретать с нуля, только повторить то, что мы уже проделали за прошедшие годы. Да, нас было четверо, а я буду один, но сейчас я уже знаю все узкие места, мне не надо проверять тупиковые ходы, только исполнять. Более, чем достаточно по времени, если все стадии сработают и найдутся все нужные реактивы.

Я выписал примерный список того, что потребуется. Базовые реагенты и растворители определенно должны отыскаться в лаборатории фон Хофмана. Что-то можно будет купить, что-то наколядовать в других группах – химфак не без добрых людей. Меня больше всего беспокоили три специфических штуки, которые мне понадобятся в самом начале синтеза. Но я знал, что я смогу их достать. Я сжал кулаки и стукнул по столу: вызов принят, синтетическое путешествие начинается.


Материалы и методы


На следующий день Брайан пересказывал мне за ланчем свои злоключения:
– Ты не представляешь, сколько они там работают. Официально Эй-Эс требует работать с понедельника по пятницу до одиннадцати вечера, в субботу можно уйти в пять, а в воскресенье взять выходной. Но в это воскресенье он закатил истерику, что пришел в лабу в шесть утра, и там никого не было.
– Сдохнуть можно от такой нагрузки.
– Да, Крейн нас разбаловал. В воскресенье же я обсуждал с Эй-Эс свой проект. Обычно он вычитывает в журнале формулу только что найденного природного соединения, подзывает двоих аспирантов и дает им задание синтезировать это вещество как можно быстрее.
– То есть они там работают парами, как Гога и Магога?
– Если бы. Нет, два аспиранта соревнуются друг с другом, кто будет первым, тот и опубликуется вместе с Эй-Эс, а кто вторым – тому шиш, а не публикация. Поэтому они ненавидят и боятся друг друга. Когда уходят домой, закрывают все вещества на ключ, чтобы конкуренты не плюнули в колбу. Но те все равно могут саботировать эксперимент, налив в реакцию серной кислоты, когда ты вот так вышел на ланч или в туалет.
– Жесть. Ты еще не пожалел, что пошел к Эй-Эс?
– У меня будет все проще. Мне надо будет синтезировать исходники для Эрика, и если мы закончим синтез в этом году, то меня возьмут на статью третьим вторым автором.
– Как это?
– Эрик будет первым. Гога и Магога вторыми авторами, и я вместе с ними. Ты же знаешь, что Эрик – любимчик Эй-Эс, поэтому публикация точно будет, а синтезируем мы…

Брайан осекся. Значит, он не только работает на Эй-Эс, да еще работает с Эриком. В моих глазах это было полное моральное падение, потому что Эрик – гарвардский выпускник – брал все не умом, а наглостью. Мы шутили, что он попал в Гарвард по спортивной стипендии, так как переход в аспирантуру в наш университет был, несомненно, понижением. Но Эй-Эс, благоговевший перед Гарвардом и тамошними профессорами, сразу записал Эрика в любимые ученики.
Эрик был освобожден от соревнования с другими аспирантами. Наоборот, на него постоянно работало несколько постдоков, чтобы Эрик мог публиковать многочисленные статьи (включая недавний Nature) и получать жирные государственные стипендии и аспирантские награды (на большинство из которых я не мог рассчитывать, так как был иностранцем). А Гогой и Магогой мы звали двух неразлучных нахальных постдоков – Джорджа и Мэтта – которые вечно бедокурили, и я злорадствовал, что на последнем году аспирантуры Эрик получил таких бесполезных помощников. Но у Гоги с Магогой были свои собственные гранты, поэтому Эй-Эс смотрел на их безобразия сквозь пальцы. И вот теперь Брайан связался с такой компашкой. Но я решил промолчать: к Брайану у меня было собственное дело.

– Я не могу рассказать тебе о нашем проекте, – извинялся Брайан. – Ты же понимаешь, Эй-Эс двинут на секретности. Тебе я полностью доверяю, но лучше…
– Я понимаю. Без проблем.
– Лучше расскажи мне, чем ты собираешься заниматься с фон Хофманом. Если честно, я думал, что он давно умер.
– Не исключено. Держится в этом мире только некромантской силой своего волшебного глаза. И будет жить вечно, пока не получит Нобеля.
Брайан хмыкнул. Я оглянулся по сторонам, нет ли поблизости кого знакомого с химического факультета.
– Я решил закончить синтез ктулхумицина, – негромко поделился я с Брайаном своим квестом.
– В одиночку? За полгода?
– За восемь месяцев. Я посчитал, что это реально, если я не буду отлынивать. Мне не нужна помощь в лабе, не хочу тебя отвлекать от твоего проекта, но мне могут понадобиться некоторые реактивы, которых у нас нет. В первую очередь родий для тетрамеризации, катализатор для гидрирования и фермент для десимметризации.
– Я посмотрю, что есть у Эй-Эс, и дам тебе знать. А о ферменте тебе надо спросить Сару, это она его где-то доставала.
– Ты, кстати, не видел ее? Она что-нибудь себе нашла?
– Нет, не видел, – покачал головой Брайан. – Погоди, у меня есть кое-что для тебя.

Он начал копаться в своем рюкзаке. Очевидно, его он тоже боялся оставлять без присмотра в эй-эсовской лабе.
– Вот, держи. Мне он уже ни к чему, а тебе может пригодиться.
Он протягивал мне лабораторный журнал в стандартной коричневой обложке. Как я мог забыть, что журнал Брайана не исчез столь таинственно как мой и Сары.
– Вау! Спасибо, Брайан. Если я опубликую синтез, то обязательно включу в статью всех, кто над ним работал.
Я пролистал несколько страниц с химическими каракулями. На первой в черной рамочке разместилась цитата Крейна, которую он часто повторял: “Ключом к синтезу ктухлумицина является стереоселективность”. Весьма банальное утверждение для опытного химика-синтетика.
– Было бы здорово, если бы у тебя получилось, – размечтался Брайан. – Я постараюсь помочь с катализаторами. Эй-Эс богатый, поделится, тем более, что Гога с Магогой вечно тырили наши ЯМРные ампулы. Ой, мне надо бежать. Пора привыкать к укороченным перерывам на ланч. Ты сейчас на химфак?
– Мне надо зайти в иностранный отдел. Надо перезаполнить формы, если я перехожу в другую группу и источник моей стипендии меняется.
– Угу, удачи!

Мы встали из-за стола, и я боковым зрением заметил, что незнакомый мне полноватый юноша за соседним столом тоже поднялся и направился вслед за нами. В мою голову закрались подозрения. Откуда мне знать всех студентов из группы Эй-Эс, особенно новичков? Нет, отныне надо держать язык за зубами.
– Только, Брайан, не говори никому, над чем я работаю. Может, только Саре, хотя ей я сам скажу. Я даже фон Хофману ничего не собираюсь говорить, пока не закончу.

Подозрительный юноша, подкрепляя мою паранойю, следовал за мной по кампусу. В иностранном отделе я никого не нашел, и стоял на лестнице, наблюдая в окно, как тот стоит под начавшим желтеть деревом у входа, явно поджидая меня. Не хватало мне декана и Эй-Эс с его шайкой. Но мне нечего скрывать.
– Вы не меня ли ждете? – подошел я с вопросом.
– Извините, вы аспирант профессора химии Льюиса Крейна?
– С какой целью интересуетесь?
– Три недели назад в начале семестра профессор Крейн пообещал мне, что я смогу проходить в его группе класс. Меня зовут Сэм, моя главная специализация – изобразительное искусство, но я выбрал к ней химию, как дополнительную. Я записался на класс, где мы должны работать в лаборатории одного из профессоров в течение семестра. А потом я узнал, что профессор Крейн погиб, но если вы его аспирант, не могли бы вы взять меня к себе?

Я чуть не ответил, что нет, не мог бы, но представив, как долго и утомительно придется мне разбирать завалы в лабе фон Хофмана и отмывать ее от паутины, я всерьез задумался о помощнике.
– Ты четвертый год начинаешь, Сэм?
– Третий.
– Но практикум органической химии ты брал?
– Только общей. Химия – моя дополнительная специализация, не главная.
– Извини, но я не могу тебя взять. Мне нужен помощник, но кто-нибудь поопытнее.
– Но профессор Крейн мне обещал…

Я смотрел на его моментально осунувшуюся фигуру. Не меня ли самого так недавно пинали все эти профессора под самыми надуманными предлогами. И разве я не стал теперь сам за старшего?
– Хорошо. Не реви. Я могу тебя взять. Меня кстати, Фил, зовут. Сокращенное от Филип. Но я сам всего лишь аспирант. Причем иностранец. Если профессор Крейн обещал, я постараюсь выполнить его обещание. Теперь я за него на этой земле. Но у меня самого новый руководитель – профессор Карл фон Хофман. Очень заслуженный. Нам нужно будет получить и его разрешение тоже. Ты в какие дни можешь приходить в лабораторию?
– В понедельник после одиннадцати могу. И тебе будет удобно в субботу?
– Это последний год моей аспирантуры. Я собираюсь быть в лабе каждый день.
– Я могу в эту субботу прийти. Комната 813 на химфаке?
– Нет, я теперь работаю в башне. Даже не знаю, есть ли у нее номер.
– В башне? Круто. Я знаю эту башню. Видел ее снаружи. Я могу в субботу туда прийти около десяти утра.
– Годится. Туда ведет только грузовой лифт. Надеюсь, что разберешься.
– А над чем мы будем работать? Синтезировать взрывчатку?
– Нет, еще круче. Совершенно секретный проект под кодовым названием “Муравьиный дикетон”. Но для начала нам надо будет навести порядок в лаборатории.

С Сарой мы встретились в четверг у кабинета декана.
– А я стала помощником директора лаборатории ЯМР, – сказала она с сияющим лицом, будто ее только перевели из нашего университета в Гарвард. – Буду заправлять спектрометры жидким азотом и обучать студентов работе на приборе.
– С твоими мозгами заниматься этим? – я откровенно недоумевал.
– Ну, не всем сидеть в башне и заниматься полными синтезами, – надула губы Сара.
– Не пойми меня неправильно. ЯМР – важный метод анализа. Но разве ты сможешь защититься, работая в таком месте?
– Попробую потом перевестись в одну из групп. Мне не так горит, как тебе. Какой проект тебе дал фон Хофмана?
– Люди верно говорят, что фон Хофман сошел с ума. Мне он нужен только, чтобы поставить подпись для декана. Я сам себе хозяин и буду продолжать наш старый синтез ктулхумицина.
Лицо Сары помрачнело.
– Как ты его продолжишь? Без журнала? Там же несколько опасных стадий?
– Мне Брайан подарил свой журнал. Да я и сам помню почти весь синтез.
– Профессор вечно ругал Брайана за то, что тот ничего не записывает. Я сама видела, что у него только голые схемы, а дальше пустые страницы. Не записано, ни что делал, ни что получил.
– Ты что, завидуешь мне? Что я буду заниматься полным синтезом, а ты азот в спектрометры подливать? Слушай, ко мне тут навязался один студент в помощники, но зачем мне студент, когда есть ты. Давай ты будешь мне помогать с синтезом. Я все равно включу всех нас в статью, когда закончу.
– Ну, уж нет, – отреагировала Сара таким возмущенным тоном, будто я предложил ей что-то другое. – Не надо мне авторства на статье. Ты, Фил, возомнил себя профессором Крейном, но ты – не он.
– Но синтез был закончен на девяносто девять процентов! Что нам, всем разбрестись, кто куда, и слить пять лет жизни?
– Я тебе такой шуткой отвечу: один постдок приходит к профессору и говорит: “Профессор, я отдал этому проекту семь лет моей жизни, могу я их купить обратно на заработанные деньги?” А профессор отвечает: “Семь лет своей жизни – нет. Чужой – да. Заплати эти деньги такому же простаку, который будет работать на тебя семь лет”.
– Несмешно. И я не вижу, какая тут связь.
– Извини, если несмешно. Больше я ничем не могу тебе помочь.
– Хм, на самом деле можешь, – я сбился, прикидывая уместно ли обращаться к ней с просьбой сейчас. – Мне для синтеза нужен будет фермент, ацилтрансфераза. Брайан сказал, что ты в прошлый раз его где-то брала. Не могла бы ты…
– А что если я отвечу, что не могла бы? Ты откажешься от идеи синтезировать ктулхумицин?
Я сердито посмотрел на нее.
– Нет, не откажусь. Пойду и сам этот фермент закажу. Найду другой способ разделить энантиомеры. Рацемический синтез для начала опубликую, в конце концов.
– Ладно, я узнаю насчет фермента для тебя. Но я скажу тебе честно – только ты не обижайся – я не верю, что ты сможешь синтезировать ктулхумицин, Фил.

В субботу мы с Сэмом устроили генеральную уборку и перепись реактивов в лабе. Я к этому времени успел набросать не только подробную схему предстоящего синтеза со всеми шагами, но и прикинул массы всех веществ, которые нам для него потребуются. К моей особой радости в запасах фон Хофмана отыскалась большая бутыль этил пропиолата, с которого и начиналась первая стадия. Сэм постоянно осаждал меня вопросами о найденной посуде, зачем нужна та или иная изогнутая насадка или необычной формы колба. Мой язык уже начинал заплетаться, как в дверь постучали.

– Вот где ты теперь обитаешь. Тесновато, – озирался на пороге Брайан.
– В тесноте да не в обиде. Знакомься, это Сэм. Будущий великий художник. Присоединился к моему квесту, чтобы вдохновляться аппаратом Сокслета и кристаллами ферроцена. Сэм, это Брайан, мы вместе работали у профессора Крейна. Надеюсь, что по делу, потому что у меня нет сил на “просто поболтать”.
– По делу. Я посмотрел по нашей базе, родий у нас есть. А вот катализатора Крейна нет.
– Еще бы, – фыркнул я. – Так Эй-Эс и запишет у себя в каталоге “катализатор Крейна”. Они из-за этого катализатора в свое время и разругались.
– Нет, я под разными названиями и по формуле смотрел. Пишут, что нет.
– Ладно, потом где-нибудь еще найду. Или придется самому синтезировать.
– А с родием такая проблема: у нас в хранилище есть специальный шкаф с соединениями платиновых металлов, и им заведует Эрик, такая у него работа в группе. Надо каждый раз, когда берешь, записывать к ему в журнал, чего и сколько взял.
– Вы с Эриком теперь дружбаны. Сможешь насчет родия с ним разрулить?
– Э-э-э… Не уверен. Он же знает, что мне самому этот родий для проекта не нужен. Не могу же я сказать, что помогаю тебе синтезировать ктулхумицин.
– Ш-ш-ш, – приставил я палец к губам.
– Вот сам видишь, – Брайан перешел на шепот.
– Тогда сами зайдем, заберем, никуда ничего записывать не будем и никто не заметит. Сомневаюсь, что Эрик заботится о содержании этого шкафа.
– Рискованно. В хранилище постоянно кто-нибудь есть. Ты сейчас будешь ржать, но у Эй-Эс там стоят раскладушки, на которых спят те, у кого такая запарка с синтезом, что нет времени сходить домой.
– Как это вообще с правилами техники безопасности соотносится?
Брайн развел руками.
– Я выяснил, что есть только один час в неделю, когда там гарантировано никого не будет. В воскресенье в 8 утра у нас большая встреча группы, явка обязательна.
– А ты говорил, что воскресенья у вас выходные.
– Как видишь, нет. Выходные, если Эй-Эс укатил на конференцию или получать очередную награду. Тогда встречу группы должен проводить Эрик на правах старшего, но ему лень.
– Значит, завтра в восемь.
– Да, спускайся к нам. Знаешь, где у Эй-Эс комната-хранилище? Быстро взвесим родий, сколько тебе надо…
– Пара граммов трихлорида будет достаточно.
– Взвесим, сколько тебе надо, и я побегу на встречу группы. Надеюсь, что первый раз мне простят небольшое опоздание.
– Замётано. Завтра в восемь операция “Анти-Эрик”.

Стоя на лестничной площадке, через щелку я наблюдал, как эй-эсовцы бредут по направлению к конференционной комнате. В самом начале моей аспирантуры Крейн тоже использовал ее для еженедельных встреч, но потом наша группа стала меньше, сократилась до одной лабораторной комнаты, и мы стали собираться полным составом ежедневно. Последним по коридору шел Брайан, который постепенно отставал и, наконец, направился в мою сторону.

Без лишних слов мы юркнули в комнату-хранилище. Стеллажи, заставленные реактивами, уходили вглубь, но шкаф с платиновыми металлами был у самого входа. Я стоял наизготове с пустой пластиковой банкой и шпателем, а Брайан перебирал склянки в шкафу. Своими неуклюжими пальцами он вытащил на свет один из них и передал мне бутылочку с заветным темно-красным порошком. Я отвинтил крышку, запустил шпатель внутрь и стал перекладывать вещество в припасенную пустую банку.

И тут в дверном замке зазвякал ключ, кто-то пытался его открыть, не осознавая, что дверь и так не заперта. Брайан бросился ко входу в хранилище и потянул на себя дверную ручку.
– Беги! Прячься! – процедил он сквозь зубы.
От неожиданности рука моя дрогнула, и крупицы трихлорида родия посыпались на стол. В растерянности я бросил лязгнувший шпатель, схватил не свою банку, а саму бутылочку с реагентом и, закручивая на ходу крышку на ней, бросился бегом в дальний угол хранилища.

Сзади до меня долетел голос Эрика и в ответ ему ненатурально громкий голос Брайана. Я добежал до конца комнаты. Это был тупик. Другой двери там не оказалось. Я начал ошалело бегать глазами по полкам и шкафам, пытаясь прикинуть, могу ли я куда-нибудь втиснуться и затаиться. Решение надо было принимать моментально. Мой взгляд упал на большую бочку с силикагелем, которая стояла позади раскладушек, о которых предупреждал Брайан. Я мигом подскочил к ней, приподнял крышку, и к моей радости оказалось, что бочка практически пуста. Небольшое количество белого порошка оставалось только на самом-самом дне. Опершись ногой на раскладушку, я шагнул внутрь силикагельной бочки, скрючился, присел и смог задвинуть за собой крышку. В левой ладони я инстинктивно продолжал сжимать сосуд с родием.

Голосов я больше не слышал, но через минуту после того, как я скрылся в бочке, рядом отчетливо раздались шаги, а потом звук плюхнувшего на раскладушку тела. Затем голос, который я смутно распознал, как Гогу:
– Не дают поспать честным постдокам.
Отвечавший ему, естественно, был Магогой:
– Надо вообще расстреливать тех, кто митинг в восемь утра назначает, а потом не приходит.
Нельзя сказать, что я был рад такому соседству. Я сидел без доступа свежего воздуха в плотном полиэтиленовой мешке, наполненном взвесью силикагельной пыли, изо всех сил стараясь не чихнуть. А эти двое могут продрыхнуть до вечера. Тоже мне, нашли укромное местечко, где их никто не будет беспокоить.

– Что разлеглись? Кто мне будет циклопентанон варить?
– Дай поспать честным постдокам, сам таким скоро будешь, – заскулил то ли Гога, то ли Магога. – Мы всю ночь работали.
– Знаю, как вы работали. До сих пор на ногах еле стоите.
Вот тут я признал голос Эрика.
– У тебя этот новый есть, как его звать-то, Бернард? Вот пусть он тебе все и синтезирует, а мы свое в жизни уже насинтезировались, пора на покой.
– Брайан. Ни фига не умеет этот Брайан. Я не знаю, чем он в лабе Крейна занимался. Пробирки мыл, наверно. С линией Шленка работать не умеет. Я просил босса о двух помощниках. И мне нужен был другой – Фил.
– А куда он делся? Эй-Эс должен был его выгнать, когда тот напал на него у декана.
– Брайан сказал, что он теперь с “ку-ку” работает.
– С “ку-ку” в башне?
– Я понял так. Но никакой “ку-ку” его не спасет. Эй-Эс не спустит ту выходку и вынесет его на экзамене. Все будет выглядеть как несчастный случай.
– Надо будет нам с Мэттом забраться к нему в башню, нарядившись привидениями умученных постдоков, и напугать его до пожизненного заикания, чтобы перестал старшим дерзить. Эрик, верни ключ.
– Вы с титаном и так устроили шороху. Но я пришел за силикагелем, а не с вами лясы точить. Не хотите работать, так другим не мешайте.
Tags: cthulhumycin
Subscribe

  • Понятный ли английский у Айн Рэнд?

    Однажды американских читателей спросили, какая книга оказала наибольшее влияние на их жизнь. Самым популярным ответом ожидаемо оказалась Библия, а…

  • Что сделано в феврале

    Я научился работать над обновлением приложений параллельно с прослушиванием аудиокниг. За короткий месяц февраль я обновил 12 наших приложений под…

  • Понятный ли русский у Михаила Булгакова?

    Многие приступают к «Мастеру и Маргарите» в благоговейном ожидании, что перед ними самый главный русский роман, который даст ответы на все вопросы…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments

  • Понятный ли английский у Айн Рэнд?

    Однажды американских читателей спросили, какая книга оказала наибольшее влияние на их жизнь. Самым популярным ответом ожидаемо оказалась Библия, а…

  • Что сделано в феврале

    Я научился работать над обновлением приложений параллельно с прослушиванием аудиокниг. За короткий месяц февраль я обновил 12 наших приложений под…

  • Понятный ли русский у Михаила Булгакова?

    Многие приступают к «Мастеру и Маргарите» в благоговейном ожидании, что перед ними самый главный русский роман, который даст ответы на все вопросы…