andresol (andresol) wrote,
andresol
andresol

Categories:

Ктулхумицин: Часть 4



Часть 1
Часть 2
Часть 3

Я схватил ключи в охапку, развернулся и приготовился к обороне. Но передо мной стоял Брайан.
– Ты меня напугал, – поднялся я с колен. – Ты здесь один? Я хотел попасть в нашу старую лабораторию, чтобы взять катализатор Крейна. А ты все работаешь? В три часа ночи?
– Как видишь, – грустно и устало подтвердил Брайан. – Откуда у тебя столько ключей? Сказал бы мне, я бы тебе дал ключ.
– Какой ключ? Я взял эти ключи в офисе декана. Не было времени раздумывать, схватил, какие попались под руку. Я надеялся, что они все от верхнего этажа, но ни один не подошел.
– Так декан после смерти профессора передал эту комнату Эй-Эс. Если бы там был катализатор Крейна, то я бы тебе его принес. Там все ценное было разграблено. Еще до того, как я начал у Эй-Эс работать. Я сам сейчас пользуюсь своей же старой магнитной мешалкой.
– Вот как, – опешил я. – А ты точно хорошо посмотрел? Куда же они его дели? В раковину спустили?
– Подожди здесь, я сейчас принесу ключ, и сам все посмотришь. Он у нас отдельно хранится, пока здесь никто постоянно не работает.

Хотя прошло меньше месяца, меня снова накрыло ощущением, что я попал в прошлую жизнь, в далекое детство, о котором остались только мутные воспоминания. Вот здесь мы ставили последнюю реакцию, и здесь же Сара нашла профессора Крейна. Брайан оказался прав – в лаборатории не осталось ничего ценного, только самые дешевые реактивы и посуда, на которую не позарился никто из эй-эсовцев.
– Наверно, Гога с Магогой постарались, – перешел я к стандартной шутке. – Сами ни хрена не делают, но тащат к себе все, что плохо лежит, как сороки.
– Выгнал Эй-Эс Гогу и Магогу. Велел отправляться назад в Англию.
– Прямо так взял и выгнал? И они ничем не отвертелись?
– Им уже несколько раз делали “последнее предупреждение”, как тут отвертишься? Я не знаю, что они сотворили на этот раз. Говорят, что хотели взорвать кабинет декана, но даже они не настолько отмороженные для такого.
Я замешкался: рассказать ли Брайану о нашей операции “Анти-декан”? Но склонился к тому, чтобы молчать, пока он сам не спросит, как я смог так спокойно забрать ключи из кабинета декана.

– Я уверяю тебя: тут ловить нечего. Все хоть малость полезное я сам бы утащил для своего нового синтеза.
– Где же мне искать катализатор для селективного гидрирования?
– Синтезируй, – пожал плечами Брайан. – Ты что думал: все будет падать к твоим ногам?
– Надо будет вначале закончить с тетрамеризацией, потом снять защитные группы, – я был настолько разочарован, что не мог злиться. – Если другого пути не придумаю, то буду синтезировать. Только это ж опять надо доставать палладий.
Я поднял глаза на Брайана, тот молчал. Надо ли мне начать стыдить его, что он окончательно объэй-эсился и не хочет помогать старому другу, что предал память профессора Крейна, что его же имя будет на статье, когда я опубликую синтез ктулхумицина?
– Еще будешь что-нибудь смотреть? Мне работать надо, – пробубнил Брайан, зевая.

Я уставился в раковину, где отмокала грязная посуда, успевшая покрыться коричневым налетом. Одна колба привлекла мое внимание. Я выудил ее и начал рассматривать в свете лампы:
– Слушай, Брайан, ты не помнишь, это, случайно, не колба, где было наше вещество перед последней стадией?
– Да, оно было в похожей грушевидной колбе, но у нас же их несколько было. Там никаких надписей не сохранилось?
– Я пытаюсь рассмотреть. Ты не думаешь, что его Эй-Эс мог украсть?
– Зачем? Да и когда бы он успел? Эту комнату ему передали, когда уже поменяли замки, то есть после смерти профессора Крейна.
– Чтобы не дать Крейну синтезировать ктулхумицин. Просто из зависти и из-за старых обид. Попросил Гогу с Магогой устроить суматоху с сигнализацией, а сам зашел к нам в лабораторию и украл вещество.
– А когда нашел там профессора Крейна, решил его задушить? Угу. Ты опять за старое. Эй-Эс строг, но он шарит в химии, и он не похож на убийцу. Если бы он так жаждал крови, то мог убить Крейна много лет назад, когда была вся эта ситуация с грантом, а не писать обвинительные письма в журналы. Тебе тоже пора спать.

В субботу первый вопрос Сэма был о том, сумел ли я достать вожделенный катализатор.
– Нас опередили: вероломные враги украли катализатор до нас.
– И что же мы теперь будем делать? Отнимать его у врагов? – расстроился Сэм.
– Если бы я знал, у кого отнимать. Будем синтезировать его сами. Но это может занять месяц-два.
– А зачем нам нужен такой особенный катализатор? Почему мы не можем прогидрировать с палладием на угле, как в учебнике написано?
– Все дело в стереоселективности. Это сложно объяснить, но водороды могут присоединиться не с той стороны, и пространственная структура будет другой. Это будет не то вещество, которое нам нужно.
– А какая будет селективность на палладии на угле? – не унимался мой студент.
– Ты хочешь проверить? Палладия на угле у нас тоже нет.
– Если это займет меньше, чем два месяца, то почему бы не попробовать?
– А потом все равно потратить два месяца на то, чтобы синтезировать катализатор? Если бы оно работало с палладием на угле, то разве стал бы профессор Крейн использовать свой катализатор?
– А, может, он специально хотел, чтобы в столь важном синтезе, который войдет во все учебники, обязательно использовался катализатор его имени?

Такой поворот никогда не приходил мне в голову. Очень много говорят о необходимости свежего взгляда со стороны, но кто же ожидает его от желторотого студента, для которого химия только вторичная специализация, а не основная. Я перебирал в голове реакции, которые ставил в начале аспирантуры. Мы долго оптимизировали тетрамеризацию, и было неожиданным, что сработал родиевый катализатор. Профессор уверял, что родий, как и кобальт, даст в данной реакции тример, а не желаемый тетрамер. А то, что мы будем гидрировать на катализаторе Крейна, никогда никем не подвергалось сомнению. Катализатор работал, все были довольны.

– Знаешь, Сэм, в твоей идее есть зерно здравого смысла. Сегодня я хотел обучить тебя ставить первые две стадии, чтобы мы могли наработать достаточно продукта для дальнейшего синтеза. Я закончил на этой неделе тетрамеризацию, дальше две стадии по снятию защитных групп, и можно будет попробовать его гидрировать с палладием на угле. Как альтернатива – вначале прогидрировать, а потом снимать защитные группы. Мне кажется реальным подобрать не катализатор под субстрат, а подогнать субстрат под доступный катализатор, чтобы достичь нужной селективности. Понятно, о чем я говорю?
– Если честно, то не очень. Но я готов учиться и разбираться.

Но для начала палладий на угле еще предстояло достать. Я вспомнил недовольного и уставшего Брайана и пообещал сам себе, что не буду больше ничего у него просить. Я постучался в лабораторию, где работали люди профессора Вильсона. Дверь открыла улыбчивая брюнетка, лицо которой было мне знакомо – мы определенно встречались на семинарах – но я забыл ее имя.
– Меня зовут Фил, я из группы фон Хофмана и хотел спросить, не могу ли позаимствовать у вас немного палладия на угле для гидрирования.
Девушка смерила меня взглядом:
– Тот самый знаменитый Фил? Будем знакомы, я Кристина.
– Чем я знаменитый? – я сконфуженно пожал ее протянутую руку.
– Весь факультет говорит о том, как ты поцапался с Эй-Эс и деканом, и делает ставки, выгонят тебя после квалификационного экзамена или нет. Я поставила на твою победу, – добавила она.
– Я тихо работаю у себя в каморке под крышей, и не в курсе, что обо мне говорят, – полностью опешил я.
– Слушай, Фил. Я тут собиралась на ланч, не хочешь присоединиться? А потом поищем твой палладий на угле. У нас он точно должен быть, но я сама его не использовала.

Отказываться было не только невежливо, но и ставило под угрозу получение палладия. Поэтому через десять минут мы уже сидели в университетской столовой. Я жевал самый дешевый бургер, а Кристина поглощала нечто зеленое и непрестанно тараторила.
– Я помню, как ты давал презентацию о группе Крейна, когда я только поступила в аспирантуру и выбирала руководителя.
– Было дело. Профессор был слишком занят, и я его подменял.
– Ты тогда рассказывал о синтезе ктулхутоксина. Такое смешное название. Он в честь того самого лавкрафтовского Ктулху назван?
– Ктулхумицина. Вполне возможно, но я никогда не интересовался. Один японский химик выделил его в середине восьмидесятых из осьминога, которого поймали в южном Тихом океане. Так что, скорее всего, ты права.
– Романтично. Ты бы не хотел охотиться на гигантских осьминогов?
– Нет, мне и в лаборатории нескучно, – я вспомнил, как еще недавно убегал от минотавра и решил добавить. – Вообще биология и выделение природных соединений меня никогда не интересовали. В них нет места для полета мысли. Ходишь по болоту, собираешь какую-нибудь морошку, потом экстрагируешь ее хлороформом.
– Зачем же ты тогда синтезируешь этот ктулхумицин?
– Тот японец выделил всего несколько микрограммов вещества, которого едва-едва хватило на паршивого качества спектр ЯМР. Вскорости после этого он умер, и никто не смог ни найти остатки вещества, ни выделить его снова из осьминогов. Но осталась опубликованная структура, которую с тех пор пытались синтезировать более двадцати научных групп, и никто не преуспел. Такое соединение-призрак. Эверест органического синтеза, который надо синтезировать просто потому, что он есть. Многие ученые обосновывали в грантовых заявках, что ктулхумицин поможет вылечить все болезни: от рака до глистов – несмотря на то, что в исходной статье не было никаких биологических испытаний. Но, – я поспешил исправиться. – Я больше не синтезирую ктулхумицин. Я перешел в другую группу, и у меня новый проект, для которого мне очень нужен палладий на угле.
– Ты так интересно рассказываешь, – улыбнулась мне Кристина. – Сразу видно, что ты прирожденный химик. А если бы ты сам стал профессором, ты бы попытался синтезировать ктулхумицин?
Ее вопрос поставил меня в тупик. Но не мог же я ей ответить: “Ешь свой салат и не доставай меня глупыми расспросами”.
– Возможно. Меня пока никто в профессора не приглашает. Мне бы защититься в срок.
– Защитишься. Когда твой квалификационный экзамен? Я очень хочу на него прийти, поддержать тебя. А когда ты станешь профессором, ты возьмешь меня к себе постдоком? Мы можем вместе синтезировать ктулхумицин.
– Назначили на 23 ноября, – я почувствовал, что мне надо срочно менять тему. Такие люди, как Кристина, явно любят рассказывать о себе. – А чем ты занимаешься у Вильсона?
– Так, методологией, радикальными реакциями, – произнесла Кристина без особого энтузиазма. – Слушай, а ты не хочешь на выходных сходить на хайк? Или в кино?
– Легко живете вы, радикальные химики, – усмехнулся я. – У меня экзамен на носу. Я каждый день работаю в лаборатории как проклятый. На этой неделе закончил еще две стадии. Может, после экзамена, но вероятность, что я останусь жив после него сильно вырастет, если я достану палладий на угле и проведу гидрирование.
– Да, конечно, – разочарованно сказала она.

– Октябрь расцветает красками на листьях деревьев и в реакционных колбах, – Сэм сочинял стихи и своим бормотанием жутко меня раздражал.
В лаборатории Вильсона нашелся целый строй нераспечатанных банок с палладием на угле, и Кристина подарила мне одну из них. Я уверенно продвигался вперед с опережением плана и меньше, чем за месяц от начала синтеза, закончил шесть стадий. Последней из них было пресловутое гидрирование, которое к моему удивлению и радости дало чистый продукт. Но я никак не мог понять, с нужной стереохимией или с неправильной.

– Неужели у химиков до сих пор нет микроскопа, в который можно было бы увидеть структуру любой молекулы? – доставал меня Сэм. – Ты спектр ЯМР снимал?
– Конечно, снимал! Не надо принимать меня за дурака. В данном случае он слишком неинформативный, чтобы выбрать из нескольких возможных альтернатив.
Сэм кивнул и вернулся к молчаливому мытью посуды. В таком состоянии он устраивал меня намного больше. Но я был рассержен и продолжил лекцию:
– Все предложения должны быть основаны на знании, а не на незнании. Только наивные студенты полагают, что органический синтез состоит исключительно из смешивания нужных реагентов в колбе подходящего размера. Нет, больше всего времени уходит на обработку реакционных смесей, очистку и характеризацию продукта.

Я перебирал в уме все возможные виды спектроскопии, но неизбежно возвращался к самому очевидному и единственно возможному решению.
– Сэм, кто виноват, что на этом чертовом факультете невозможно провести рентгеноструктурный анализ? Вот это и есть твой магический микроскоп. По крайней мере, для хорошо кристаллизующихся твердых веществ, как наше.
– Виноват декан?
– Я не знаю. Когда я начинал аспирантуру, мы снимали рентген без проблем, а потом кристаллограф куда-то делся, и нам сказали, что прибор сломан. Прошло столько времени, но проблему так и не решили. Никто не почешется. Эй-Эс посылает образцы на анализ своим дружбанам в Гарвард, Крейн тоже использовал свои каналы, к которым у меня нет доступа.
– Так попроси профессора фон Хофмана. Он твой руководитель сейчас.

Я вздохнул. В мире Сэма все было легко и просто. Фон Хофман четко обрисовал диспозицию, что денег на реактивы у него нет, и растворитель для гидрирования я покупал на свои. Вряд ли у него отыщутся знакомые кристаллографы, готовые бесплатно провести анализ. Но больше всего я не хотел показывать фон Хофману структурную формулу анализируемого вещества. Я собирался открыться ему, что работал над синтезом ктулхумицина, когда тот будет закончен и я предстану неподсудным победителем.

– Профессор, – постучался в кабинет фон Хофмана. – Я к вам с несколько необычной просьбой. Мне нужно провести рентгеноструктурный анализ одного из промежуточных соединений, чтобы подтвердить стереохимию.
– Молодежь! – встрепенулся старичок. – Все ищут, как попроще, как побыстрее. Для начала измерьте температуру плавления.
– Боюсь, что она никоим образом не поможет мне установить структуру, сэр.
– Вы сможете сравнить ее с температурами плавления описанных в литературе веществ. Знаете ли вы, что великий Вудворд установил структуру ферроцена по одной только реакционной способности и ИК-спектру? Вот так сэр! Были люди в мое время.
– Мое соединение несколько сложнее ферроцена, с восемью асимметрическими центрами.
– А Посон и Кили, которые первые синтезировали ферроцен, обратились за помощью с рентгеном к заезжему профессору, и тот, представьте себе, забыл об их образце.
– Но Нобелевскую премию за изучение ферроцена получил не Вудворд, а Эрнст Отто Фишер, который подтвердил его структуру кристаллографией, – встрял я, так как тоже читал много легенд об открытии ферроцена.
– О чем Вудворд написал гневное письмо в Нобелевский комитет, – насупился фон Хофман. – Знаете, молодой человек, сколько Нобелевских премий должен был получить Вудворд? По моим скромным расчетам – четыре!
Повисла напряженная пауза. Фон Хофман был готов пуститься в свои бесконечные воспоминания о временах, когда кислота была концентрированнее, а химики во фраках курили в лаборатории для повышения выходов реакций.
– Знаете ли вы, Филип, почему мы больше не делаем кристаллографический анализ на этом факультете? Молчите? Так я вам поведаю:

“Почти два года назад, как и сейчас, был вечер накануне Дня Крота. Рентгенщик Цезарь Смит принял по случаю праздника ровно 46 граммов этилового спирта и решил проанализировать еще один образец. Соединение попалось презанятное: химики-неорганики запихали атом кобальта внутрь фуллеренового шара. И рентген должен был показать, что он там есть.

Цезарь запустил свой агрегат, собрал дифракции, стал собирать структуру на компьютере и увидел, что внутри фуллерена сидит не кобальт, а самый настоящий черт с хвостом и рогами. Опытный химик перекрестил бы черта рентгеновским лучом, тот и сгинул бы, но Цезарю стало любопытно. Он еще подкрутил разрешение, чертова харя стала четче и принялась его искушать:

– Выпусти меня из этой углеродной темницы, человече. Капни на фуллерен серной кислотой. Все, что захочешь для тебя выполню. Хочешь статей в Science? Будут, по пять штук в год, с твоими структурами на обложках. Хочешь студенток-ассистенток?

Но Цезарю не студентки были нужны. “Можешь, – говорит, – сделать так, чтобы мой прибор белковые молекулы так снимал, чтобы все атомы водорода видно было?” Черт ему пообещал, что кварки будет видно, только выпусти его на волю.

Цезарь ему и поверил. Капнул на фуллерен серной кислотой. Черт тут же из молекулы выпрыгнул и вскочил Цезарю на плечи. Тот его и так, и этак пытался стряхнуть. Стал кружиться по комнате, побил всю посуду, все образцы расшвырял, прибор изломал, а потом так с чертом на плечах выскочил в окно. Больше никто его не видел. И стоит лаборатория рентгеноструктурного анализа с тех пор заброшенная”.

– Очень поучительная история, профессор, – только и нашелся, что сказать, я.
– Не искушайтесь простыми путями, мой мальчик. За плечом каждого синтетика стоит черт и зудит: “Не кристаллизуй – сделай колонку. Не мерь температуру плавления – сразу снимай ЯМР спектр”. А пуще всего береги свою душу синтетика.
– Понятно, сэр, – приподнялся я со стула.
– Но ввиду того, что квалификационный экзамен назначен через месяц, старый фон Хофман вам поможет. Я видел на входе объявление, что в пятницу на следующей неделе, будет семинар профессора Кржыбышевского. Профессор Кржыбышевский – мой научный правнук. Его PhD-руководитель был аспирантом моего ученика. Я напишу ему письмо, чтобы он поспособствовал вам с рентгеноструктурным анализом вашего вещества.
– Большое спасибо, профессор.
– Но температуру плавления вы все же померьте.

Я, как мог, обрисовал Сэму ту патовую ситуацию, в которой мы оказались:
– Нет смысла продолжать синтез дальше. Если структура продукта гидрирования окажется неверной, то вся работа пойдет насмарку. Я постараюсь вырастить несколько больших красивых кристаллов для Кржыбышевского и буду молиться всем богам, чтобы он передал их на анализ как можно скорее. Твоя, Сэм, задача – наработать негидрированный продукт, чтобы после получения результатов рентгена – я крайне надеюсь, что позитивных – мы могли немедленно двигаться дальше. Я тем временем попробую еще несколько условий для гидрирования. Смекалистому химику некогда отдыхать. Скоро ты сам научишься проводить по три реакции одновременно.
– А что будет, если продукт гидрирования окажется неверным, и мы узнаем об этом только через месяц?
– Знаешь что, Сэм? Иди и измерь его температуру плавления. Ей-богу, больше будет от тебя пользы.
– Дни тянутся, как бесконечный ноябрьский дождик, так две фазы медленно разделяются в делительной воронке, – принялся злить меня в ответ Сэм.

Лекция Кржыбышевского проходила в самой большой аудитории на первом этаже. Я давно перестал посещать семинары приглашенных профессоров, и сейчас сидел в полном одиночестве, жуя бесплатное печенье, которое факультет проставлял по подобным случаям. Я и забыл, что если лекция назначена на 11:00, в 11:10 народ только-только начнет подтягиваться.

Рядом со мной на свободное место плюхнулась Сара со своей тетрадкой:
– Привет, Фил! Что такой мрачный? Зачем ты вещество притащил на семинар? – спросила она, указывая на бюкс с белыми кристаллами, который я поставил перед собой.
– Привет, Сара! У меня есть одно дельце к этому Крж.
– Ой, не советую с ним связываться. Поговаривают, что он тот еще жук.
– Что ты имеешь в виду? У него шесть лап?
– Нет. Я слышала, что он мухлюет в опубликованных им синтезах. Он покупает природное соединение, которое якобы синтезирует. Немного модифицирует его, потом пересобирает, а выдает, будто бы он получил весь углеродный скелет с нуля. Но я за что купила, за то и продаю.
– У меня к нему чисто технический вопрос, где он выступит не более, чем курьером.
– Ты не знаешь, Брайан будет?
– Я его давно не видел. Сомневаюсь, что он придет. Он так занят синтезом исходников для Эрика.

Постепенно аудитория заполнилась. В первом ряду я заприметил профессора Мамараму, который, как я и подозревал, не собирался ни в какую командировку. Профессор Кржыбышевский оказался лысеющим, но еще молодым человеком в сером костюме. Он долго беседовал с Эй-Эс. Потом стал безуспешно пытаться подключить свой компьютер к нашему факультетскому проектору. Если изображение появлялось на большом экране, то исчезало на экране компьютера. Затем оно появилось и там, и там, но перевернутое вверх ногами. Один из многочисленных постдоков Эй-Эс ринулся помогать. Другой побежал за специальным переходником. С десятой попытки на третьем компьютере презентация была запущена.

Эй-Эс произнес краткое вступительное слово. И Кржыбышевский, который уже понял, что ему не удастся заставить микрофон работать, перешел к докладу:
– Спасибо профессору Смоллу за приглашение и столь лестные слова в мой адрес. В течение следующего часа я продемонстрирую вам, что пусть компьютер еще плохо справляется с показом презентаций, он может спланировать синтез не хуже опытного химика-человека.
На слайде появилось карикатурное изображение компьютерного монитора с тоненькими ручками и ножками, который собирал установку для кипячения с обратным холодильником. По аудитории прокатился сдержанный смешок, а я непроизвольно зевнул. Профессор Крейн всегда скептично относился к попыткам расчетчиков обуздать синтез. Они не могли предсказать оптимальные условия ни для одной практически полезной реакции, не то, что рассчитать целый синтез.

На экране запрыгали разнообразные графики и математические формулы. Я проснулся от легкого тычка в бок со стороны Сары.
– Смотри, бюкс свой во сне не оброни, – шикнула она.
Я приподнял голову и безучастно вернулся к разглядыванию быстро сменяющихся, но ничего при этом не говорящих мне структур.

Вопросов к докладчику не было. Похоже, не я один ничего не понял.
– Как скоро машины оставят нас всех без работы? – дежурно и с неподдельной иронией спросил Эй-Эс.
– Если мой алгоритм заработает, то уже в следующем году, – под смех аудитории ответствовал Кржыбышевский. Пропустив суть презентации, я предположил, что этот смех полностью подтверждает мои убеждения, что до появления работающего алгоритма планирования синтеза нам еще как пешком до Луны.

– Профессор Кржыбышевский, – окликнул я его, когда тот уже направлялся к выходу из аудитории, где терпеливо стоял я со своим бюксом. – Меня зовут Фил, и у меня есть письмо к вам от профессора Карла фон Хофмана.
– Здравствуй, Фил, рад встрече, – профессор затряс мою свободную руку. – Профессор фон Хофман все еще берет студентов? Я не видел его сегодня в аудитории, а мне очень интересно узнать его мнение о моем алгоритме.
“Я могу очень красочно пересказать вам его мнение”, – подумал я про себя.
– Он бывает на факультете только по понедельникам. Но у нас с ним такое дело, видите ли у нас сломался прибор для рентгеноструктурного анализа…
– Да я уже заметил, что вся электроника в вашем университете работает через пень колоду, – Кржыбышевский театрально кивнул в сторону проектора. – Как будто в нее вселилась нечистая сила.
– А нам очень важно узнать структуру одного промежуточного соединения в нашем синтезе. Профессор фон Хофман пишет к вам с просьбой передать этот образец для анализа в вашем университете. Если это вас не затруднит, конечно же.
– Буду рад оказать эту услугу столь уважаемому профессору, – Кржыбышевский поднес бюкс к прищуренному глазу. – Но мне для заполнения формы на анализ нужно знать ожидаемую формулу соединения.
– Вот тут, профессор, – я протянул ему заранее подготовленный листок.
– Ого! – присвистнул он. – Фон Хофман на старости лет тоже решил синтезировать ктулхумицин.

Меня раздосадовало, что Кржыбышевский моментально догадался, над чем я работаю:
– Мы не собираемся синтезировать сам ктулхумицин. Это методологическое изучение синтеза некоторых родственных структур. Очень упрощенных. Перебор разных катализаторов для гидрирования.
– Понимаю. Это все вещество, что у тебя есть, Фил?
– Мы пока получили около двух граммов и не хотим продолжать, пока не будем уверены в структуре.
– Я боюсь, что эти сухие кристаллы могут растрескаться, пока я их везу. Я без понятия, когда я вернусь домой. У меня на следующей неделе еще один доклад в соседнем городе. У вас я собираюсь пробыть минимум до понедельника. В воскресенье утром у меня большое обсуждение с Эй-Эс. Постараюсь заглянуть к старику фон Хофману. Можешь мне тогда передать эти два грамма вещества? Я потом сам выращу из них кристаллы, которые лучше всего подойдут для анализа, а потом я их вам верну вместе с результатами. Идет?
Этот план все меньше мне нравился. Я мысленно подсчитывал дни и недели ожидания рентгена без возможности продвинуться к своей цели. Но все другие варианты, включая синтез катализатора Крейна, были еще дольше и дороже.
– Я подготовлю вещество, сколько у меня есть. Могу подготовить кристаллы под жидкостью в маточном растворе.
– Нет-нет, с таким меня в самолет не пустят.
– Хорошо, как вам будет удобнее. Большое спасибо за вашу помощь. Вы знаете, где нас найти? Профессор фон Хофман работает в боковой башне, туда только на грузовом лифте можно подняться.


Результаты


Несмотря на то, что синтез забуксовал, суббота прошла продуктивно. Я был очень горд тем прогрессом, который Сэм демонстрировал под моим мудрым руководством. Времени теперь было много, а дел мало. Поэтому я не видел смысла просиживать в лаборатории ночи напролет и отправился домой вместе с Сэмом.
– И когда у нас будет результат рентгена? – донимал он меня очередным шквалом вопросов.
– В лучшем случае через две недели, я до тех пор и не собираюсь беспокоить Крж. А, может, и через три.
– Но мы успеем до твоего экзамена?
– А я не собираюсь презентовать этот синтез на экзамене. Помнишь, в самый первый день, когда ты попросился работать со мной, я ответил, что мы будем получать муравьиный дикетон? Так вот, все это время мы синтезировали совсем другое вещество. Но если фон Хофман думает, что я тружусь над муравьиным дикетоном, то я буду презентовать синтез муравьиного дикетона.
– А что это? Какая у него формула?
– Пока не знаю. Надо будет что-нибудь придумать. У меня сильное подозрение, что фон Хофман тоже не знает и такого вещества не существует в природе. Но мы знаем, что это дикетон, это уже зацепка.
– Мне представляется, что это такая молекула в виде муравья. Как, знаешь, муравей состоит из трех частей с ножками, так и тут – три кольца, от которых отходят ножки-заместители.
– Хватит нести художественную чушь, Сэм. Мне вот кажется, что у него должен быть стероидный скелет. Во времена молодости фон Хофмана химики любили синтезировать стероиды. В любом случае мне нужно что-нибудь относительно простое и правдоподобное, чтобы мой диссертационный совет поверил, что я синтезировал его за два месяца. За Маригольд и фон Хофмана я не переживаю, а вот от Эй-Эс можно ожидать все, что угодно. Но тем важнее мне его запутать.
– Ты будешь приходить в лабораторию или тебе надо будет готовиться к экзамену?
– Конечно, буду. Что тут готовиться? Перед смертью не надышишься. Я учил органическую химию всю свою сознательную жизнь.

Мы проходили по безлюдному кампусу. Свет полной луны освещал блестящие лужи с плавающими в них листьями. Мне почудилось, что впереди нам навстречу движется процессия человек из десяти.
– Сэм, что это там? Какие-то люди в капюшонах с факелами. Сегодня часом не Хэллоуин?
– Тише! Прячься, – вдруг испуганно крикнул Сэм и потащил меня с дорожки в кусты. – Это сатанисты!
Я недовольно последовал за своим молодым товарищем. Кусты были неприятно мокрыми.
– Что это за студенческие фокусы? – грозно зашептал я. – Какие такие сатанисты? Просто пьяная молодежь гуляет.
Меня так и подмывало похвастаться Сэму, что я победитель минотавров и не боюсь ни черта, ни бога, но не в моих принципах отвечать на глупую шутку еще более глупой.
– В нашем университете есть секретное сообщество сатанистов. Нам рассказывали на ориентации первокурсников, и я наслушался рассказов о них в общаге. Они маршируют в полнолуние и приносят кровавые жертвы на университетском кладбище.
– Девственниц?
– Кто под руку попадется. Прошлой весной они принесли в жертву маскота нашего университета – ёжика.
– Вот звери.
– Знаешь старый склеп основателя нашего университета? Там даже днем пахнет серой и раздаются завывания из-под земли.
Мы сидели в грязи в мокрых кустах, и перед нами проплывали темные закутанные фигуры.
– Вот так сидишь в своей лаборатории, света божьего не видишь. Синтезируешь-синтезируешь. А люди развлекаются. Скучно им – ежей режут. Сразу видно, что энергию девать некуда, – продолжал я ерничать шепотом.
– Миновало. Можно вылезать, – отозвался Сэм.
– Давай пойдем за ними и посмотрим, как они жертвы будут приносить.
– Ты, что сдурел? Они тебя же в жертву и принесут.
– Сэм, тебя явно укусил профессор фон Хофман. Ты начинаешь верить во всякую чертовщину.

Дома я обнаружил долгожданную посылку – пришла зарядка для компьютера профессора Крейна, который я вынес из подвалов биологического факультета. С трепетом подсоединил я древний артефакт к электрической сети и победно вскрикнул, когда на нем загорелась синяя лампочка.

Но мое счастье было короткоживущим, как циклобутадиен. Все воскресенье я провел не в лаборатории, а пытаясь подобрать пароль, без которого компьютер отказывался выдавать свои тайны. Я попробовал имя профессора Крейна, имя его жены. “Ктулхумицин” во всех вариантах написания, строчными и прописными буквами. Наши старые пароли от лабораторных компьютеров. Все нубские пароли от “123” и слова “пароль” до “йцукен” и даты рождения профессора. Надежды, что Сара или Брайан знают пароль, не было: компьютер был слишком древний. В итоге мне самому надоело это глупое занятие. Что я ожидал там найти? Фотографии группы тридцатилетней давности?

Я задвинул ноутбук под кровать, и у меня даже мелькнула мысль написать Кристине, но я решительно отказался от дальнейших развлечений, достал лист бумаги и принялся сочинять синтез муравьиного дикетона. Десяти стадий должно хватить.

Утром в понедельник нашу башню навестил профессор Кржыбышевский. По пути туда он умудрился застрять в грузовом лифте, и нам с Сэмом пришлось разбираться в щитке управления, который располагался на нашем же самом верхнем этаже, чтобы его вызволить. Я передал ему два грамма продукта гидрирования, но Кржыбышевский еще долго торчал в нашей лаборатории, восторгался видами из окна, раритетными предметами химической посуды и спорил с Сэмом о том, заменит ли искусственный интеллект живописцев. Он никак не производил впечатление серьезного занятого профессора.
– Самовлюбленный балабол, – охарактеризовал его Сэм, когда Кржыбышевский, наконец, скрылся в кабинете фон Хофмана, появившегося там, как обычно, будто бы из ниоткуда.

Я похвастался перед Сэмом своей схемой синтеза муравьиного дикетона. В ней я специально использовал самые старые проверенные реакции, чтобы он походил на плод творчества фон Хофмана и чтобы Эй-Эс не мог меня срезать хитрыми вопросами о механизмах реакций. Но Сэм не оценил моих трудов и заявил, что финальная молекула ничуть не похожа на муравья.

Я пребывал в прекрасном рабочем настроении, когда на пороге лаборатории материализовался Брайан с красными невыспавшимися глазами и взлохмаченными волосами.
– Ну, у тебя и вид, будто тебя все выходные приносили в жертву сатанисты, – я решил приободрить приятеля. – Хочешь посмотреть на синтез муравьиного дикетона?
Но Брайан смял мой листок и швырнул его в угол.
– Ты не брал моего соединения? – глухо спросил он.
Tags: cthulhumycin
Subscribe

  • Продолжение о classmates

    1. В комментариях к предыдущему посту возникла тема важности аспирантского проекта для общего успеха в науке. Хочу ее развить и рассказать историю.…

  • Что стало с моими Pitt classmates

    Кто думает, что все люди с PhD становятся профессорами? Стало мне тут интересно, что стало с моими classmates – людьми, кто в 2007 году начал учить…

  • Эверетт и борилазиды

    Краткое содержание поста: История аспирантуры моего лабмейта Эверетта Мерлинга рассказывается параллельно с химией карбен-борилазидов (они же…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments

  • Продолжение о classmates

    1. В комментариях к предыдущему посту возникла тема важности аспирантского проекта для общего успеха в науке. Хочу ее развить и рассказать историю.…

  • Что стало с моими Pitt classmates

    Кто думает, что все люди с PhD становятся профессорами? Стало мне тут интересно, что стало с моими classmates – людьми, кто в 2007 году начал учить…

  • Эверетт и борилазиды

    Краткое содержание поста: История аспирантуры моего лабмейта Эверетта Мерлинга рассказывается параллельно с химией карбен-борилазидов (они же…