andresol (andresol) wrote,
andresol
andresol

Category:

Ктулхумицин: Часть 6


Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5

Прошла еще минута. Мы втроем стояли молча и напряженно переглядывались. Наконец, Эрик не выдержал, схватил ведро и с криком: “Гори в аду!” – выбежал из лаборатории. Хлопнула лестничная дверь.
– Что это было? – не выдержал Сэм.
– Химическая дуэль, – сухо ответил я. – Сэм, ты помнишь, в каком стакане был раствор стрихнина?
– Стрихнина? Мне послышалось, что ты сказал: “Приготовь раствор фенолфталеина”.

На следующий день я не пошел на факультет, а попытался в спокойствии своего дома разобраться с теми вещами, которые были под моим контролем. Я перечитал о защитных группах, кислотах Льюиса и селективных восстановителях. Но сколько бы химических фактов ни вбил я в свою голову, моя судьба была полностью в руках Эй-Эс. Что бы там ни придумала Сара, муравьиный дикетон не материализуется из тонкого воздуха.

В среду утром я заглянул в ЯМРную:
– Вот твои спектры, – Сара бросила передо мной на стол увесистую пачку бумаги.
– Что это? – я разглядывал лист за листом. – Спектры чего?
– Протонные и углеродные спектры интермедиатов в синтезе муравьиного дикетона и финального продукта. Все пики согласуются с предложенными структурами. Все константы на месте. Примеси и следы растворителей присутствуют.
– Но ведь этих веществ не существует?
– Веществ не существует, а спектры существуют, – хитро подмигнула мне Сара.
– Ты их все придумала и нарисовала?
– Не одному же тебе проявлять химическую фантазию. Но в отличие от твоего синтеза крайне сомневаюсь, что Эй-Эс найдет к чему придраться.
– Ты волшебница ЯМР! – на радостях мне захотелось ее расцеловать.
– Нет, я не волшебница, я ведьма, – устало сказала она. – И подделываю спектры не первый раз в жизни.
– Ты что? Обманывала профессора Крейна?
– Нет, я бы не стала обманывать профессора Крейна. Мне не жалко только тех, кто не понимает, когда их так откровенно водят за нос. Ладно, это уже история. Держи свои спектры. Надеюсь, теперь ты передумаешь накладывать на себя руки.
– Эй-Эс еще просил принести меня статью и вещество.
– Извини, я работаю в лаборатории ЯМР, а не хакером, – всплеснула руками Сара. – Я не знаю, как добавить несуществующую статью в архив “Журнала природных соединений”. Придется тебе сделать это самому. Но, как видишь, безвыходных ситуаций не существует.
– Нет ничего невозможного для спектроскопии ЯМР, как говорил профессор Крейн, – улыбнулся я. – Как я могу тебя отблагодарить?
– Не будь тряпкой и не бойся Эй-Эс. Если он тебя в понедельник не выгонит, это будет лучшая награда за то, что я всю ночь сидела и двигала эти линии, добавляя реалистичные шумы.

Оставалось пять дней до решающей встречи. И за эти пять дней я не сделал ровным счетом ничего. Вместо того, чтобы лечить, муравьиный дикетон насылал на меня паралич. Пять дней незаметно превратились в пять минут. Я сидел за столом в лаборатории, изучая спектры Сары и пытаясь предугадать возможные вопросы Эй-Эс.
“Он хочет от меня финальный продукт – будет ему вещество в банке”, – зло подумал я и насыпал в небольшую круглодонную колбу несколько шпателей стрихнина. “Черт с ней, со статьей. Это вообще был вопрос Эрика”.
Я встал из-за стола: колба в руке, спектры под мышкой. Парадоксально, но встречи с Эй-Эс один на один я боялся меньше, чем публичной порки. На восьмой этаж быстрее всего было спуститься по лестнице, но когда я проходил мимо лифта, его двери раскрылись и в башню прибыл профессор фон Хофман.
– Собираетесь к профессору Смоллу, молодой человек? – окликнул он меня. – Что же статью так и не заберете?
Он протягивал мне пару пожелтелых листков.
– Спасибо, профессор. Так распереживался, что забыл о ней.
Фон Хофман лишь загадочно блеснул мне вослед своим зеленым глазом.

Я на ходу глянул, что это за листки. Вверху первого еле различалась полустертая надпись “Ameisendiketon”, которую я не мог перевести иначе как “чудесный дикетон”. Внизу стоял год выпуска 1953-й и длинное название немецкого журнала, которое я видел впервые. Определенно он давно перестал выходить и никогда не был оцифрован. Я перелистнул на вторую страницу. Немецкий текст был для меня столь же недоступен, как и древнегреческий. Но рисунок внизу поразил меня. Это были те стародавние времена, когда структурные формулы еще даже не набирались по трафарету, а вписывались от руки. На рисунке красовалась структура вымышленного мной муравьиного дикетона.

– Профессор Смолл, вот статья, вот спектры, вот вещество. Все, как вы просили, – я разложил перед Эй-Эс свои трофеи.
Первым делом он взял статью, перешел к второй странице, хмыкнул и отложил ее в сторону.
– Боишься меня, Филип? – без угрозы спросил Эй-Эс, быстро перебирая спектры.
– Я боюсь только того, что не смогу закончить свой проект, – редкая вещь, в которой я мог быть с ним честен.
– Много же ты успел сделать у фон Хофмана. Я, признаюсь, поражен. О как: действительно эфир на месте, а амид восстановился. Но все это химия двадцатого века, не находишь?
– Это надежные, уважаемые реакции. Профессор, – я хотел сказать “Крейн”, но успел исправиться, – фон Хофман говорит, что самые воспроизводимые условия и выходы публиковали немцы до войны.
– А это что у нас? Не слишком ли белый и пушистый? Как из магазина, – Эй-Эс перешел к моей колбе. Открыл ее, высыпал один кристаллик себе на палец и лизнул. – У, какая гадость! Чую амин, чую!
Я вспомнил одну байку, которую рассказывали об Эй-Эс, что он, подражая химикам восемнадцатого века, любит пробовать синтезированные в его группе вещества на вкус.
– А ведь мы с тобой похожи, – он все еще отплевывался в платок. – Только два настоящих синтетика и остались на нашем факультете: ты и я.
– А Эрик?
– А что Эрик? Лентяй твой Эрик, – Эй-Эс добродушно рассмеялся. – Ему что профессором химии быть, что патентным адвокатом, что разработчиком мобильных приложений – все едино. Глаза у него не горят, когда он реакцию ставит. А у тебя горят. И мы с тобой можем быть только синтетиками. В этом наша судьба и наш крест. Зачем тебе этот старый дурак фон Хофман с его перегонками с паром? Переходи ко мне в группу. Хочешь, я Эрика выгоню, а тебя возьму? Лучший проект тебе дам.

Я увидел, что перед Эй-Эс лежит экзаменационный бланк. Полностью заполненный, кроме последней графы, где надо было поставить галочку: рекомендован или нет. Понятно, что сделал бы на моем месте Брайан. Сара? Она прагматик. Такие как она идут в аспирантуру, чтобы опубликоваться и защититься, а не менять мир. Но что сделал бы на моем месте профессор Крейн?
– Я останусь верен профессору Крейну, – тихо произнес я.
– А что значит быть верным Крейну? – яростно спросил Эй-Эс. – Никому не рассказывал, но тебе расскажу, раз ты его сам вспомнил. Я заходил в тот день в вашу лабораторию, но чтобы предупредить, спасти его. Крейн давно был в глубочайшей депрессии. Ему было стыдно признаться перед вами, его студентами, что ктулхумицин не может быть получен этим путем. И когда до раскрытия его обмана оставался всего один шаг, он подстроил аврал с сигнализацией, но так и не смог придумать, как избежать разоблачения, и покончил с собой.
– Не верю я вам! – закричал я. – Вы вместе с Крейном ктулхумицин не синтезировали, а я синтезировал. И я сам все стадии вот этими руками делал. Нам до ктулхумицина один шаг оставался.
– Не синтезировал, говоришь? Думаешь, по молодости мне не хотелось его синтезировать? Но есть Эвересты, а есть Эльдорадо, мираж. Может, и не выделяли никогда такого вещества. Понял? Нельзя его синтезировать. Крейн вот не понял.
– Я остаюсь верен профессору Крейну, – стоял я на своем.
– Видишь этот листок? – уже совсем не по-доброму разговаривал со мной Эй-Эс. – Захочу, поставлю крестик, и не будет такого аспиранта Филипа. Никогда не было и не будет. Ничего не будет: ни степени, ни карьеры.
– Ставьте. Если я настоящий синтетик, как вы говорите, то я все равно синтезирую ктулхумицин! Хоть на помойке из мела и опилок, но синтезирую.
Эй-Эс на мгновение задумался, взял ручку и поставил галочку в бланк.
– Поздравляю, Филип, – он протянул мне руку. – Увидимся на вашей защите в апреле.

Я устоял, и наградой за мое упорство было то, что мне дали продолжить мой квест. Первым делом я написал Кржыбышевскому, уже не так вежливо и льстиво, как вначале. Делать в лаборатории руками было нечего, и я решил спуститься в подземелье к Саре, рассказать о решении Эй-Эс, которому я сам все еще не мог найти логичного объяснения.

Но на лифте я смог проехать всего один этаж. Двери раскрылись на восьмом, и все, что я увидел – огромная установка, вся покрытая торчащими проводами и поблескивающая хромированными деталями. Она медленно поползла на меня, грозя раздавить.
– Эй, полегче, – крикнул я.
– Ой, извини, я не увидела, что там кто-то есть, у меня рост маленький, а эта штука такая большая, – раздался голос из-за установки.
Я протиснулся у самой стенки и предстал перед Кристиной, которая и толкала тележку.
– Что это за монстр такой? Он в лифт поместится?
– Должен. Брала на физическом факультете прибор для лазерного фотолиза. У нас много образцов, надоело бегать туда-обратно. Ты мне не поможешь?
Мы вместе затолкали агрегат внутрь лифта и оказались сами прижаты к дверям.
– Нажми три, – попросила Кристина.
– Почему три?
– Там есть переход на физический факультет. Спасибо. Я не хочу тащить эту штуку по улице.
На третьем этаже мы выкатили фотолитическую установку из лифта.
– Ты очень занят? Я зря взялась одна ее возвращать.
– Нет, я не занят, – стараясь звучать как можно обыденнее ответил я. – Я только что был у Эй-Эс, он рекомендовал меня к защите.
– Ты прошел? Поздравляю! – Кристина принялась трясти мою руку. – Я в тебя всегда верила.
– Спасибо за поддержку.
– Тебе надо устроить праздничную вечеринку по этому поводу.
– Я подумаю об этом. Зависит от того, насколько я буду загружен в лабе, – мы медленно покатили тележку, как мне казалось, в тупик.
– Какая лаба? – удивилась Кристина. – Я так поняла, что ты уже все синтезировал. Можно садиться писать статью в Angewandte Chemie.
– Остался еще один синтез…
– Ктулхумицина? – Кристина остановилась и заговорщицки посмотрела на меня.
– Да, – непроизвольно выдал сам себя я. – И мне может снова понадобиться твоя помощь с реактивами.
– Всегда пожалуйста, Фил.
Мы уткнулись в стену. Кристина подошла к стене, открыла незаметную панель, за которой находилась цифровая клавиатура, набрала код, и стена начала постепенно отползать в сторону.
– О нем не все знают. Код два-семь-один. В обе стороны. Если тебе захочется сократить дорогу, – пояснила она.
– Я после четырех лет здесь об этом ходе не знал. Мне никогда не надо было на физический факультет.

Мы оставили установку в коридоре перед лабораторией лазерной физики. Кристина еще долго благодарила меня за помощь.
– Если решишь устроить вечеринку, обращайся. Я специалист не только по фотохимии, – подмигнула мне она.
– Да, конечно, но мне надо зайти в ЯМРную. Увидимся!
Сары в лаборатории не было. О прохождении квалификационного экзамена мне стоило сообщить еще всем заинтересованным сторонам, но я решил, что сделаю это по электронной почте. Сегодня я заслужил небольшой отдых после умственных и физических трудов.

Новый день и новый месяц начались с новостей, приведших меня в ярость. Кржыбышевский писал:
“Привет, Фил!
Авиакомпания потеряла мой багаж и, к сожалению, в нем было вещество, которое ты дал мне.
Надеюсь, что вы нашли другой способ установить его структуру.
Желаю успехов!”
Какой другой способ? Этот гад украл у меня целый месяц, и я возвращаюсь в клетку номер ноль. Структура продукта гидрирования неизвестна. Последний месяц, когда мне помогает Сэм, придется потратить не на ударную работу, а на очередные выпрашивания, кто сможет сделать для нас рентген. Почему нельзя было написать об этом сразу же?

В комнату Сары я зашел в совсем не радужном настроении. Ее вид был тоже обиженный.
– Сара, у меня снова проблема. У тебя нет знакомых, кто может помочь с рентгеноструктурным анализом?
– Почему бы тебе не обратиться к профессору Вильсону? – надуто ответила она.
– Почему к нему?
– Потому что мне с утра Кристина из группы Вильсона прожужжала все уши, как она помогла тебе пройти экзамен и как, когда ты вырастешь и станешь большим профессором, вы будете вместе ловить осьминогов и синтезировать ктулхумицин.
– Да, кстати, забыл тебе сказать, Эй-Эс поставил мне “рекомендован”.
– Я знаю, Кристина мне об этом уже сказала. Ты меня слушаешь?
– Я хотел тебе сказать об этом лично.
Сара сделала лицо, которое говорило: “Сказал и проваливай”.
– Кржыбышевский потерял мое вещество, – пролепетал я.
– Я готова была спасать твою шкуру на экзамене, но я тебе раз и навсегда дала понять, что я не буду тебе помогать с синтезом ктулхумицина. Проси Кристину.
– И попрошу, – я не любил, когда Сара резко со мной говорила.
– Зачем тебе вообще этот Кржыбышевский понадобился? – продолжила отчитывать меня она. – Мы все структуры устанавливали по ЯМР, и не было никаких проблем.
– Мы поменяли катализатор…
– На палладий на угле. Слышала.
– Сара, извини, ты мне тоже очень помогла с этим экзаменом, – я решил принять примирительный тон. – Эту структуру нельзя установить по ЯМР. Там слишком простой спектр. Это мезо-соединение. И там восьмичленный цикл, не шестичленный.
– Ты снимал двумерный спектр?
– Нет.
– Хорошо, неси свое вещество. Я помогу тебе в последний раз. Хотя на правах ЯМРной ведьмы я должна была бы превратить тебя в свинью.

Я прибежал в лабораторию. Засохшие остатки вещества в ЯМР-ампуле оказались последними миллиграммами продукта гидрирования, которые у меня были. Все остальное забрал растяпа Кржыбышевский. Оставалось надеяться, что само вещество не сдохло. Я перерастворил его в дейтерированном диметилсульфоксиде и помчался в ЯМРную, пока Сара не передумала.

– У тебя нужный диастереомер, – отрапортовала мне Сара на следующий день.
– Как ты это установила? – изумился я.
– Провела двумерную гетероядерную корреляцию Оверхаузера при сверхнизких температурах.
Я посмотрел на нее со смесью зависти и восхищения:
– Что ты делаешь в помощниках директора ЯМР? Тебе самой давно надо быть профессором или директором.
– Кто же будет тогда спасать тебя? – Сара казалась довольной моим комплиментом.
– Ты сможешь мне объяснить, как этот эксперимент делается или это очень сложно?
– Эксперимент делается очень просто, – я уселся рядом с Сарой за компьютером. – Мы логинимся в аккаунт группы Крейна – надеюсь ты все еще помнишь пароль – выбираем папку “Филип”, находим спектр гидрированного продукта двухлетней давности и сравниваем его с тем, что получилось у тебя сейчас.
– Погоди, а как же двумерная гетерокорреляция?
Сара посмотрела на меня, как на деревенского дурачка:
– Зачем? Вот тут сохранились все спектры для всех соединений с первой стадии по предпоследнюю. Бери и сравнивай.
Когда я узнал об исчезновении вещества и лабораторных журналов с распечатанными и вложенными в них спектрами, мне в голову крепко вошло, что вся работа группы Крейна испарилась, исчезла и никогда больше не вернется.
– Почему ты мне раньше не рассказала, что здесь есть копии всех спектров?
– А ты меня спрашивал?
– Сара, я твой вечный должник. Что я могу для тебя сделать?
– Для меня ничего, – у Сары снова зазвучал обиженный обертон. – Помоги лучше Брайану.
– А ему-то как я помогу? – я не видел Брайана ровно месяц, с того дня, как он пришел ко мне ныть о потерянном веществе. – Я даже не знаю, что он синтезирует. У Эй-Эс такая секретность, что он даже мне ничего не может рассказать.
– Я для тебя тоже ничего не синтезировала. Извини, но мне пора подливать в спектрометры азот.

Досада давила во мне радость. Я потерял месяц из-за проблемы, не стоящей, как оказалось, выеденного яйца. Хорошо еще, что мы с Сэмом подготовили столько промежуточного продукта после пяти первых стадий, что о них можно было больше не беспокоиться. Я принялся считать, сколько у меня осталось времени. Пять месяцев и одиннадцать стадий, считая гидрирование. А не все так плохо. Вначале было шестнадцать стадий на семь месяцев. И я смог провести пять из них за октябрь. У меня отлегло на душе. И теперь не надо будет беспокоиться об установлении структуры: надо методично повторять те реакции, которые мы уже делали у Крейна, и ктулхумицин будет получен еще раньше, чем я надеялся. Мне не терпелось вернуться в лабу, чтобы поставить реакцию. Я предвкушал, как обрадую в субботу Сэма. Корабль снова летел вперед на всех парусах.

Гидрирование, затем реакция с ферментом. Сэма я встречал уже с оптически чистым продуктом. Я решил не подрывать свой авторитет мудрого руководителя и сообщил ему, что Кржыбышевский, наконец, разродился результатами рентгена и дал нам зеленый свет для дальнейшего синтеза.
– Здорово! – обрадовался мой подопечный. – У меня на следующей неделе финальные экзамены, а потом уже рождественские каникулы.
– Когда ты будешь в лабе последний день?
– Могу в понедельник 14-го зайти.
– По моему курсу ты получаешь самый высший балл. Жаль, что ты не будешь присутствовать, когда я получу ктулхумицин.
– Я обязательно приду на твою защиту. Когда она? В мае?
– Вероятно, что раньше, если отныне все пойдет так же гладко. Никаких больше рентгенов нам не надо будет дожидаться. Дальше будет несколько скучных стадий. Единственная засада может быть с восстановлением калием в самом конце, но я съел собаку на этой реакции в группе профессора Крейна.

Скучные стадии оказались не такими простыми, как я хвастался. Возвращение защитных групп на гидроксилы и перегруппировка Курциуса прошли без приключений. А вот с образованием амидных связей мне пришлось повозиться. Я не помнил точные количества всех реагентов для всех стадий, а журнал Брайана, должно быть, содержал ошибку.
– Это одна из самых распространенных и полезных реакций, – пояснял я Сэму. – Белки в наших организмах получаются в похожем процессе между карбоксильной и аминогруппой. Как твои экзамены?
– Спасибо, все хорошо.
– Сэм, я желаю тебе большого счастья в личной и профессиональной жизни. Надеюсь, что мы еще встретимся на моей защите и вообще по жизни. С наступающим Рождеством!
– Спасибо, Фил. Я многому научился за этот семестр. И надеюсь, не набил очень много посуды старому фон Хофману. Тебе тоже желаю счастливо провести праздники!
– Ну, праздники я буду проводить в лаборатории, а насколько счастливо, зависит от химии. Хватит отдыхать, я в ноябре наотдыхался.

Мы тепло обнялись на прощание. Дальше мне предстояло идти одному. Ктулхумициновая цель уже маячила на горизонте. И пусть на амидное сочетание ушло добрых полторы недели, я сломал и этот крепкий орешек. Сложно было представить рождественский подарок лучше, чем этот. Я ощущал себя суперсинтетиком, поймавшим волну. Химические боги благоволили мне. Оставалось шесть стадий – я загибал пальцы. Если ставить по стадии в день, то я закончу с синтезом еще до Нового года.

Рождество – самый тихий день на факультете, когда даже неумолимый Эй-Эс берет выходной. На пути моего наполеоновского плана встало назойливое препятствие. Я не рассчитал, что восстановитель с сокращенным названием ДИБАЛ понадобится мне так скоро. Я перечитывал методику: не было и речи о том, чтобы ставить эту реакцию сегодня. Охлаждение до минус ста Цельсия требовало жидкого азота, который мне никак не удастся достать до следующего года. А вот за ДИБАЛом можно было поохотиться.

Я выдвинул ящик с разноцветными ключами. Слишком велик был соблазн наведаться на восьмой этаж. Не подойдет ли хоть один из них к хранилищу эй-эсовцев? И если нет самого ужасного руководителя, какой несчастный припрется туда в Рождество.
– Брайан, – вдруг тихо произнес я.
Какова вероятность, что он останется верен своему обещанию приходить в лабораторию каждый день без исключения, пока не закончит синтез для Эрика? Что я вообще слышал о нем в последние два месяца? Не выгнал ли его еще Эй-Эс? Нет, Сара бы предупредила бы меня, если бы с Брайаном что-то случилось. И если он сейчас в лабе, то не будет ли Рождество лучшим временем, чтобы помириться. Ведь мы же были одной командой у Крейна. Кто как не он виноват, что оказался не таким стойким, как я, и согласился перейти к Эй-Эс, прекрасно представляя, какая жалкая участь прислуги его ожидает. И на радостях от возрождения былой дружбы он не откажет мне в бутылочке ДИБАЛа.

Я спустился к комнатам Эй-Эс. В них было тише, чем на кладбище. Тише, чем той ночью, когда я крался в нашу старую лабу в тщетной надежде отыскать там катализатор Крейна. Я осторожно брался за дверные ручки. Все закрыто. Никого нет. Подозрительно, но дверь в последнюю комнату оказалась незапертой.

Я старался ступать как можно мягче, не нарушая царившей тишины. Даже если кто-то окажется внутри, я скажу, что шел домой, заметил приоткрытую дверь и решил поинтересоваться для их же безопасности. И прямо перед входом на столе лежал ключ с биркой “813”. Я оглянулся: было нечто жуткое и постапокалиптическое в пустой лаборатории, наполненной посудой и веществами, но не людьми. Ключ бесшумно скрылся в моем кармане. Будем считать его компенсацией морального вреда, нанесенного мне Эриком и Эй-Эс на ноябрьском экзамене. Это моя лаба, а не их. Я законный наследник, и я возвращаю свое.

Я легонько толкнул внутреннюю дверь, ведущую в соседнюю комнату и испуганно отшатнулся назад. Вопль ужаса застыл в моем горле. Передо мной явно висел мертвец. Я долго не мог решиться заглянуть за дверь еще раз. Все инстинкты призывали бежать и никогда не возвращаться. Я пересилил себя – возможно, я всего лишь обознался или в группе Эй-Эс практикуют такие розыгрыши на Рождество. Рождественское пугало против непрошеных гостей. Я снова зашел в соседнюю лабораторию и поднял глаза на повешенного. Это был Брайан.

Не могло быть ошибки, не могло быть сомнения. Его лицо было страшно перекошено, а на полу валялся на боку лабораторный табурет. Я подумал, что меня сейчас стошнит. Я не знал, что делать дальше. Я смотрел в сторону, на колбы, на штативы, на что угодно, лишь бы не на тело Брайана, висевшее в трех футах от меня. Брайан-Брайан, зачем же так? И тут я заметил записку, лежавшую на столе.

“Химия оказалась сильнее меня, – прочитал я. – В моей смерти прошу винить моего бывшего коллегу Филипа”.
Тут было что-то не так! Это не самоубийство, а убийство? При чем тут я? Я ожидал увидеть имя Эй-Эс, Эрика, кого угодно, Сары, в конце концов – кончать самоубийством из неразделенной любви во все века считалось обыденным. Но что я сделал Брайану? Да мы вообще не виделись с того самого дня.
Я схватил записку, сунул ее в карман и выбежал прочь.
Tags: cthulhumycin
Subscribe

  • Поездка в центральный Вашингтон

    С сентября не ездили на природу, и в конце мая заканчивается наш пропуск в парки штата: решили – пора ехать. На интересных нам горных тропах всё ещё…

  • Водопад Палус и железные лошади

    Два месяца спустя пора заканчивать с постами об июньской поездке. Мне осталось рассказать о двух местах в восточной части штата Вашингтон: о…

  • Гранд-Титон и Йеллоустон

    Возвращаться из Южной Дакоты мы решили через национальные парки Гранд-Титон и Йеллоустон, расположенные в северо-западном углу штата Вайоминг. Если…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments