andresol (andresol) wrote,
andresol
andresol

Categories:

Ктулхумицин: Часть 7


Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6

Обсуждение

Я лежал и не мог заснуть. Четыре утра. Я прикидывал, когда первые эй-эсовцы возвратятся на свои галеры и обнаружат Брайана. Кто мне напишет первым: Сара? Декан? Сам Эй-Эс? Правильно ли я поступил, что забрал записку? Хватит ли у меня духа показать ее и признать, что я там был?
Мне хотелось убежать от этих мыслей и самого себя. Я зажег свет и раскрыл старый лабораторный журнал Брайана, который он сам мне подарил в сентябре и который я счел благоразумным забрать из лаборатории в свою съемную квартиру. “Ты не уберег Брайана, ты предал профессора Крейна, – крутилось у меня в голове. – Разве профессора только и заняты, что синтезом и наукой? Если ты хотел занять место Крейна, ты должен был заменить его и для Брайана. Защитить Брайана. И Сару”.
Я раскрыл журнал на первой же странице и принялся читать. Мне было все равно, что читать, лишь бы забить чувство стыда и ответственности. “Ключом к синтезу ктухлумицина является стереоселективность”, – я перечитывал эту фразу уже пятый раз, но смысл ускользал, мысли мои были где-то далеко. “Ключом… Ключом…” Неожиданная ассоциация пронзила мое сознание. Если сходить с ума, то окончательно. Я вытащил из-под кровати старый ноутбук. Он был разряжен. Вставил в него зарядку. Загорелось окно для ввода пароля. Я ввел “стереоселективность”. Вопреки моим ожиданиям, система не выдала ошибку, а начала загружать рабочий стол.
В любой другой день я бы торжествовал и гордился своей сообразительностью, но сейчас я отрешенно смотрел на эти древние файлы. Я сел просматривать их один за другим. Тексты и картинки сменяли друг друга на экране. Что они значили? Старые манускрипты, которые готовил для журналов профессор Крейн? Мне было страшно заглядывать в папку “Ктулхумицин”, будто я выпущу из нее в этот мир древнее зло, которое было надежно запечатано паролем и скрыто глубоко на дне биологического факультета.

Но там я обнаружил всего несколько файлов, которые представляли собой отсканированные листы записей, которые профессор Крейн делал от руки. По всей видимости, это были разнообразные варианты синтетической сборки ктулхумицина. Все эти подходы мы давно разбирали, и большинство из предложенных решений оказались полными тупиками. Как и предполагала Сара, ничего интересного в этом компьютере не хранилось. Ничего такого, чего профессор Крейн не опубликовал или не рассказал нам.
Только присматриваясь к структуре ктулхумицина на схеме, я не мог отделаться от чувства, что она кажется мне неправильной. Будто левую перчатку надели на правую руку. Наконец, заметил: профессор Крейн почему-то рисовал две гидроксильные группы в четырехчленном цикле в положении транс- друг к другу – по разные стороны от кольца, а не цис-, как должно быть в ктулхумицине. Он планировал синтезировать его диастереомер?
Запутанная химическая задача отодвинула на задний план мои ночные мысли. За окном уже рассвело. Я задал сам себе простой вопрос: а откуда мы вообще знаем, что эти группы расположены цис-, а не транс-? Так было в исходной статье, где ктулхумицин был выделен и установлена его формула. Но рентген никогда не был получен. Как на основании спектра ЯМР отличить положение групп? Какие там должны быть константы спин-спинового взаимодействия?

До вечера мне так никто не написал и не позвонил. Уж не привиделся ли мне весь этот рождественский кошмар? Нет, записка Брайана все еще была при мне.
“Когда ты будешь в лабе?” – пришло сообщение от Сары.
“Завтра”, – написал я в ответ.
“Можешь сегодня?”
Через полчаса я был у Сары в ее подземной комнате.
– Ты знаешь о Брайане? – грустно спросила она.
– Да.
Больше она ничего не спрашивала. Мы сидели и не смотрели друг на друга.
– Что мы можем изменить? – меня тяготило это бесконечное молчание.
– Надо жаловаться. Декану. В суд. Должны быть какие-то рычаги.
– На кого?
– На Эй-Эс, конечно же. Ему нельзя руководить аспирантами. Чтобы ему запретили заставлять людей работать по воскресеньям и по праздникам.
– Даже, если они сами хотят работать?
– Ты что? Хочешь его защищать?
– Мне плевать на Эй-Эс. Пусть его уволят и посадят в тюрьму. Но тогда все его аспиранты окажутся в таком же положении, как мы оказались после смерти Крейна. Ты такое для них хочешь?
– Им будет лучше, чем сейчас. Брайану было бы лучше.
– Брайан сам к нему пошел. Он мог уйти в любой момент. Его не держала виза, как меня. Он мог прийти ко мне или к тебе, а не лезть в петлю.
– Откуда ты знаешь, что он повесился, – Сара строго смотрела на меня.
– Я фигурально.
– Что это у тебя с собой?
– Старый компьютер профессора Крейна. Помнишь, мы нашли его в подвале биофака?
– Зачем ты его притащил?
– Смотри, – я открыл файл с ктулхумициновой схемой. – Все утро сегодня пытаюсь разобраться. Мы же знаем, что в ктулхумицине гидроксильные группы расположены цис-, а у Крейна они нарисованы транс-. Ты не знаешь, как они по ЯМР их взаимное расположение определили?
– Ты? Ты можешь сегодня о таких вещах думать? – гневно, чуть ли не крича, наехала на меня Сара.
– Мне надо чем-то отвлечь мозги, иначе я тоже с ума сойду. Что мне теперь, вечный траур по Брайану держать? Когда мне можно будет вернуться к своему синтезу?
– Никогда.
– Это еще почему?
– Потому что я так сказала.
– Если ты меня позвала, чтобы вместе скорбеть, то мне это еще невыносимей, чем дома, когда я один и когда мне не надо прятать свои эмоции.
– Транс. Цис. Какое это сейчас имеет значение?
– Большое значение. Я синтезирую эту молекулу. Мы все пытались ее синтезировать. И Брайан тоже. И если я ее синтезирую, то на статье будут имена всех четверых авторов. И Брайана тоже. И профессора Крейна.
– А Сэма ты в соавторы не берешь?
– Интеллектуальный вклад Сэма не сопоставим с нашим. Я могу упомянуть его в разделе благодарностей. Но если я не пойму, цис- эти группы или транс-, я не смогу закончить синтез.
– Тем лучше. Его невозможно закончить. Поверь моей женской интуиции.
– Ты говоришь, как Эй-Эс. Когда я принес ему твои спектры и он экзаменовал меня в своем кабинете, он тоже всячески отговаривал меня от синтеза ктулхумицина. И сказал, что профессор Крейн покончил самоубийством, потому что не смел нам рассказать, что мы не сможем синтезировать ктулхумицин.
– Он так сказал?
– Он нес всякую чушь, лишь бы я перешел в его группу.
– Но мы не смогли его синтезировать. В этом он оказался прав. И вот сейчас ты приходишь ко мне с вопросом, какая структура соединения, которое мы столько лет пытались синтезировать. Прежде чем синтезировать, надо знать структуру того, что синтезируешь, не находишь?
– Я и хочу понять, почему Крейн в своих файлах рисует неправильную структуру. Нам он всегда рисовал цис-, как в оригинальной статье.
– А помнишь немецкую статью, где они якобы синтезировали ктулхумицин, но их спектр не сошелся с оригинальным спектром? Они же цис-изомер получили. Может, он все же транс-, и профессор Крейн о том догадался, но предпочитал скрывать эту информацию от нас?
– Зачем ему скрывать ее от своих студентов?
– Чтобы не разболтали. Чтобы конкуренты не синтезировали ктулхумицин раньше него, если он знает правильную формулу, а все остальные – нет. Разве ты не выдумал свой муравьиный дикетон, чтобы никто не догадался, над чем ты на самом деле работаешь?
– Если это так, – я встал и начал ходить по комнате кругами. – то какое же соединение мы тогда в сентябре синтезировали? Мы везде в журналах писали, что цис-, но могло оно быть транс-?
– Кто знает.
– Значит, надо будет еще раз оптимизировать восстановительное сочетание и снимать рентген. И мне надо еще достать ДИБАЛ.
– Правильно я понимаю, что у тебя нет реагентов, нет понимания, какую структуру надо синтезировать, нет уверенности, что самая ответственная стадия, на оптимизацию которой ты убил год у Крейна, сработает?
– Все так, но что мне остается делать? Я буду биться за ктулхумицин до конца.
– До какого конца? Как у Брайана? Как у Крейна? Химия все равно победит.

Слова Сары меня испугали. Они поразительно совпадали с запиской Брайана. Конечно, это была старая профессиональная поговорка, но из ее уст она прозвучала зловеще.
– У меня нет других вариантов. Да, я готов синтезировать ктулхумицин до последнего издыхания.
– Или до истечения твоей визы. Фил, хоть раз в жизни послушай меня. Я же хочу тебе добра. У тебя есть прекрасная альтернатива. Эй-Эс допустил тебя до защиты. Ты можешь сейчас засесть за написание диссертации. Пиши ее, о чем хочешь, хоть о ктулхумицине, хоть о чертовом дикетоне. А потом ищи работу постдоком или даже профессором в небольшом университете, с постоянным иммиграционным статусом, и синтезируй там ктулхумицин в свое удовольствие, в свободное от работы время. Сможешь себе студентов в помощники взять. И рентген у тебя там под рукой будет. Если ты на самом деле хочешь довести дело Крейна до конца и выполнить данное ему обещание, то подумай о таком плане, пожалуйста, подумай. Если бы ты послушал меня с рентгеном, то не потерял бы месяц, ожидая у моря погоды. Лучше же синтезировать ктулхумицин через год, чем вообще никогда?

Здравомыслящая Сара была права. Я не мог найтись, что ей возразить. И это меня злило. Вся моя сущность была за то, что надо биться до последнего и не отступать. Слишком правильным был ее план. Эта сладкоголосая сирена пела еще искусительнее, чем соблазнявший меня своим покровительством Эй-Эс.
– Мне надо подумать, посчитать, – задумчиво сказал я. – Спросить мнение фон Хофмана. Мой подлог с муравьиным дикетоном оказался настоящей пыткой. Я не хочу, чтобы моя докторская диссертация представляла собой выдуманный мусор. Если защищаться, то на ктулхумицине. На исследованиях по возможному синтезу ктулхумицина. У меня есть свои честные десять стадий, которые я закончил у фон Хофмана. Их хватит для защиты?
– Вполне.
– Но тогда надо защищаться, как можно быстрее. Не в апреле, а в марте или даже в феврале, как только я напишу диссертацию. Чтобы быстрее найти новую работу, продлить визу и закончить ктулхумицин в нормальных условиях, а не в будке под крышей, где я вынужден рыскать по всему факультету, чтобы найти палладий на угле.

Ох, не за таким разговором я шел к Саре в ту субботу. Она решала все мои проблемы, но в то же время переворачивала мою жизнь вверх дном. Вместо лабораторных подвигов, мне предстояла муторное перебивание спектральных данных и написание обзора литературы, который никто не будет читать. Я не въеду на защиту на белом коне с сияющей колбой ктулхумицина в высоко поднятой деснице. Моя диссертация будет обрывочной и заурядной. Мой список публикаций будет состоять из единственной статьи, опубликованной на первом курсе. А возьмут ли меня, иностранца, постдоком в приличное место? Чтобы еще у меня была там свобода работать над своим проектом, а не вечно крутящейся шестеренкой на пароходе подобном эй-эсовскому. Моя смелость и натиск в синтезе превращалась в трусость, когда дело касалось университетской бюрократии.

Предновогоднюю неделю я провел в лаборатории, наводя там порядок и систематизацию. Банки с синтезированными веществами подписаны – их надо будет взять с собой. Посуда и тяга были вымыты. Реактивы расставлены по группам, и их полный список лежит в ящике стола. Я крайне сомневался, что фон Хофман возьмет кого-либо сразу после меня, но кто бы ни был мой последователь в лаборатории в башне, пусть через десять лет он оценит в каком образцовом состоянии оставил ему химическое хозяйство аспирант Филип.

Не теряя времени, я подготовил список всех потенциальных руководителей, с кем я хотел делать постдока. Мне нужна была богатая синтетическая группа, чтобы я больше не побирался в поисках реактивов; достаточно большая, чтобы профессор не одаривал меня чрезмерным вниманием, и я мог продолжать работу над ктулхумицином; и о профессоре не должно было ходить слухов, что он выжимает из постдоков все соки. С последним пунктом в области полного синтеза дела обстояли неважно, и я с трудом набрал пять групп – две на западном побережье и три на восточном – которые вписывались в мои критерии.

Ответ на одно мое письмо пришел незамедлительно. Секретарь профессора сообщала, что несмотря на то, что мое резюме впечатляюще, у них сейчас нет позиций. Меня несколько покоробила скорость отказа и то, что мне отвечают в субботу 2 января. Но я прекрасно знал, что Эй-Эс уже работает в своем муравейнике, и он ответил бы столь же безапелляционно, напиши ему сейчас такой же несчастный аспирант из другого университета. Все знали, что Эй-Эс берет в постдоки только тех, за кого профессора просят лично и дают хорошее приданное в виде персональных грантов.

В понедельник я постучался в кабинет фон Хофмана.
– Профессор, с Новым годом, у меня к вам важный разговор. Я хотел бы поменять проект.
– И правильно, ничего нет интересного в этом муравьином дикетоне, – неожиданно отреагировал престарелый профессор. – Садитесь, Филип, я должен вам прочитать одну методику, которую обнаружил за праздники: “Гидрохлорид 2-ацетоксифилософского камня: Взять продукт LXI растворить в 100 мл пиридина, добавить 10 мл уксусного ангидрида, 10 граммов доброй воли, 5-6 капель здравого смысла, буйной фантазии на кончике шпателя, 1 эквивалент хорошей шутки (чистота не ниже спектроскопической), один грамм чистой совести, унцию верной дружбы и аликвоту истинной любви. Смотреть на реакцию пристальным взглядом 30 секунд, покричать, перекрестить и вылить в 3 н. HCl со льдом. Кристаллизуют из смеси слёз и пота 1:3 по объему.” Возьметесь?
– Боюсь, мне не наскрести унцию дружбы, – вздохнул я.
– Что же тогда вы хотите синтезировать, мой мальчик?
– Ктулхумицин.

Лицо фон Хофмана вспыхнуло зеленым пламенем:
– Проклятое соединение, проклятое, – зашептал он. – Держитесь от него подальше. Я и Льюиса предупреждал сто раз, не меньше.
– Я не собираюсь получать сам ктулхумицин. Я хочу записать в качестве диссертации те исследования возможных путей синтеза, которые я проводил на протяжении трех лет в группе профессора Крейна. Извините, я ни в коей мере не хочу принижать ваши проекты. Мне было крайне поучительно поработать с муравьином дикетоном, но я хотел бы посвятить свою диссертацию покойному руководителю, который так много сделал для меня, для этого факультета и для химии. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать.
Фон Хофман молчал, и я решил продолжить:
– Еще одна просьба. Моя виза скоро истекает. Я хотел бы защититься как можно быстрее. Идеально было бы уже в феврале или марте. И я намерен искать позицию постдока в синтетической группе. Буду очень признателен, если вы дадите мне рекомендательное письмо.
– То есть я останусь без ацетоксифилософского камня? – обиженно прошамкал старик.
– Я уже закончил работу и прибрался в лаборатории, но если вы настаиваете…
– Ладно, отстал я от этого века, пора на покой. Вот взялся вас довести до защиты и решил, что после вашей защиты прекращу приходить сюда. Кому я тут нужен? Постдок, говорите? В мое время все толковые аспиранты после получения докторской степени сразу становились профессорами. Нечего за мамкину юбку до тридцати лет держаться. Но поступайте, как считаете нужным. Мое время ушло. Только и остается, что рекомендации давать и председательствовать на защитах диссертации.
– Спасибо, профессор, – я решил принять его монолог за полное согласие с моими планом. Но меня не покидало чувство, что я обидел старика своей необъяснимой поспешностью. Со всей его чокнутостью, черт его знает, что он напишет в рекомендательном письме.

Написание диссертации давалось мне еще тяжелее, чем сочинение синтеза муравьиного дикетона. Я долго раздумывал, включать в нее пятнадцать стадий, которые мы провели с Крейном, или только десять, которые я успел повторить у фон Хофмана. Даже с литобзором и таблицами оптимизаций незаконченный синтез из десяти стадий казался слишком куцым для докторской диссертации. Но я боялся раскрывать всю схему нашего синтеза, справедливо опасаясь, что дам слишком много информации недремлющим конкурентам по ктулхумициновой гонке.

За январь мне пришло еще два отказа касательно постдокторских позиций. Заслуженный Нобелевский лауреат расписал такое длинное и вежливое письмо, что я не мог поверить своим глазам, что весь смысл в последнем абзаце сводился к тому, что у меня слишком мало публикаций, чтобы работать в его замечательной группе. Ответ другого амбициозного профессора, напротив, состоял из одной фразы: “У меня есть деньги от Министерства обороны для синтеза новых антирадарных покрытий, есть ли у вас американское гражданство?”. Я даже не стал ему отвечать. В моем резюме, приложенном к каждое заявке, было четко написано, что у меня нет даже вида на жительство. Два оставшихся профессора неутешительно молчали.

Небритый, одичавший, на протяжении уже которой недели я только и делал, что рисовал схемы, перебивал цифры, воевал со съехавшими на следующую страницу таблицами и перепутавшимися сносками на литературу. Пять лет назад я мечтал, что моя диссертация будет идеальной, ярким началом моей славной научной биографии. Получалась же невразумительная, скучная, никому не нужная писанина.

Слово “ктулхумицин” настолько въелось у меня в подкорку, что я нисколько не удивился, когда услышал его из уст ведущего CNN. Телевизор работал у меня в фоновом режиме, донося до моих ушей единственную человеческую речь в этом месяце. Но дальше последовало еще несколько химических терминов, я оторвал свои раскрасневшиеся глаза от монитора и уставился в телевизионный экран. По CNN выступал не кто иной, как профессор Кржыбышевский.
– Нет сомнений, что компьютерный синтез приведет к революции в синтезе лекарств, спасающих жизни, и к сокращению выбросов ядовитых пластмасс в мировой океан, – вещал он.
– Балаболит, как дышит, – презрительно пробурчал я, собираясь вернуться к описанию постановки очередной защитной группы. – Но я же отчетливо слышал слово “ктулхумицин”.
Я снова перевел взгляд на Кржыбышевского, но он уже раскланивался и скрылся за потоком рекламы. Я вбил в поисковик его фамилию и “ктулхумицин”, и первой же ссылкой вылезла свежая статья в Science “Разработанный компьютером полный синтез практически полезных целей”. В соавторах у Кржыбышевского значились непотопляемые Гога и Магога. Так вот куда их спровадил Эй-Эс.

Я открыл статью, и первая же бросившаяся мне в глаза вещь, была структура ктулхумицина. Я принялся жадно, перепрыгивая через строчку, читать, что тут делает мое соединение. “Мы сообщаем о завершении полного синтеза тувалуамина Б, ктулхумицина…” – сердце мое екнуло. Я не хотел поверить, что меня опередили. “Синтез был спланирован компьютером по алгоритму, предложенному одним из авторов…”
Вся статья выглядела как большая шутка. Не могли Гога и Магога синтезировать столько соединений за пару месяцев, даже если ясновидящий компьютер подсказывал им каждый шаг. “Первый синтез ктулхумицина, считавшегося недостижимым Эверестом органического синтеза…”
Я не мог дальше читать. Мне надо было переварить свалившийся на меня поток информации. Если Кржыбышевский синтезировал ктулхумицин, то все зря? Даже если я доведу свой синтез до конца, кто помнит имена второй группы альпинистов, ступивших на Эверест? И если его алгоритм столь всемогущественный, то нужен ли я вообще этому миру? Нужны ли все мы, химики-синтетики с человеческими мозгами и слабостями? Не превратились ли мы отныне в техников, которые должны покорно смешивать ингредиенты, указанные коробкой с микросхемами?
Мне было необходимо с кем-то обсудить прочитанное, но было слишком поздно, чтобы бежать на факультет и плакаться Саре. Я взял себя в руки и, преодолевая отчаяние и отвращение, прочитал статью и сопровождавшие ее описание экспериментов и спектры.
Утром мне написал четвертый профессор, кого я спрашивал насчет постдока: “Ваше резюме выглядит подходящим под интересы моей группы. Напишите мне осенью, когда я буду подавать на грант Института здоровья. В случае его одобрения, я буду рад видеть вас в моей группе”.

– Сара, такого не может быть! У него цис-, а Крейн знал, что транс-. И с цинком сочетание не работает, я проверял, только с калием, – задыхаясь, тараторил я.
– Успокойся, Фил, о чем ты вообще?
– Ты не читала статью Кржыбышевского?
– Читала, но не понимаю, чем она тебя так удивила.
– Ты издеваешься? Он заявляет, что синтезировал ктулхумицин. Мой ктулхумицин.
– У тебя патент на него, что никто больше не имеет права его синтезировать? Структура опубликована в восьмидесятые.
– Но он украл нашу схему! Там все те же шаги, начиная с тетрамеризации. Ну, почти те же. У меня Сверн, а у них Десс–Мартин. Но я даже не смогу опубликовать свой синтез, настолько они будут похожи.
– Ты так уверен, что они синтезировали именно твой ктулхумицин?
– Что ты имеешь в виду? – смутился я. – Я видел их спектр, он идеально совпадает с тем, который получил японец в оригинальной статье.
– Подозрительно идеально. В углероде-тринадцатом все сигналы совпадают до сотых миллионных долей. Я бы сгорела от стыда, если бы мои подделки выглядели так топорно.
– Что это значит? У них ненастоящий спектр ктулхумицина? А у других веществ?
– Я дальше не смотрела, мне стало все ясно.
– Подожди, это же Science, как туда такое пропустили, если спектры ненастоящие?
– В Science и не такое пропускают. Попался рецензент-компьютерщик. И думаешь профессора химии, которые рецензируют там, так тщательно смотрят на каждый спектр, запрятанный в глубинах сопроводительных материалов, а не верят авторам манускрипта на слово?
– Но тогда я должен вскрыть их обман! Если ктулхумицин все еще не синтезирован, они не имеют право устраивать пресс-конференции.
– И кто поверит тебе, безвестному аспиранту? Или ты попросишь фон Хофмана написать филиппику против компьютеров в химии? Они будут очень долго смеяться.
– Они поверят мне, потому что у меня будет настоящий спектр настоящего ктулхумицина. Я синтезирую его, сегодня же!
– Фил, мы, кажется, обо всем договорились. Ты мне обещал, что не будешь синтезировать ктулхумицин, а будешь искать позицию постдока.
– Я тебе такого не мог обещать! И ты мне лгала. Никому я не нужен как постдок. Все прислали мне отказ. Если бы я тебя не послушал и не потерял время на диссер, то у меня уже был бы ктулхумицин. Зачем ты все время мне мешаешь?
– Потому что я тебя люблю. Хоть и упрямый как баран. Что тебе нужно? Гражданство? Профессорская позиция? Слава? Деньги? Я все могу тебе дать. Только обещай, что не будешь синтезировать ктулхумицин.
– Нет, такого слова я не дам! – только и успел выкрикнуть я, как Сара впилась своими губами в мои. Я попытался оттолкнуть ее, но мои руки не могли до нее достать. Все вокруг поплыло и стало увеличиваться в размерах. Я оказался на полу среди пыли, которая вдруг стала гигантской, как куча камней и грязи. И прежде, чем я успел сообразить, что произошло, два огромных пальца больно обхватили меня по бокам, и через мгновение я скользил вниз по стеклянной трубке. Я стукнул по ней кулаком в надежде разбить стекло, как до меня долетел громоподобный голос Сары:
– Будешь брыкаться, залью оксидом дейтерия.

Воздействием черной магии я очутился на дне ампулы для съемки ЯМР спектров. Как жук в банке. Ампула была глубокой и гладкой. У меня не было ни малейшего шанса выбраться из нее по стенке, но Сара для надежности заткнула ампулу резиновой пробкой, через которую продела тонкую иголку, чтобы я не задохнулся слишком быстро и подольше помучался.
В ампуле было клаустрофобически тесно. Я пытался ущипнуть себя, как советуют поступать во сне, но щипание не помогало против колдовства. Я стал соединять воедино все странные факты, которые вечно окружали Сару. Как год назад она глубоко порезалась разбитым мерным цилиндром, но рана ее зажила почти моментально. Затем этот минотавр в подземелье, которого я в итоге решил считать плодом своего воображения, ментальной травмой после удара головой о коробку. Сара нашла профессора Крейна мертвым, когда он был в шаге от синтеза ктулхумицина, и потратила все свое красноречие, чтобы отговорить меня от повторения этого синтеза. Нашла тело, или она же его и убила? Как собирается теперь убить и меня. Надо спасаться из этой стеклянной темницы, пока не поздно.

Вдруг ампула закачалась и поднялась в воздух. Я запрокинул голову и увидел, что Сара несет меня по направлению к самому мощному ЯМР-спектрометру. Раздался оглушающий шум воздушного поддува. Я заткнул уши руками. Меня всего перетряхивало и било о стенки ампулы. Я погружался в темноту – в магнитное чрево прибора. Ампула завертелась с дикой скоростью, и я потерял сознание.

– Вот твой спектр, Фил, – Сара поднесла ампулу к монитору. – Вижу огромный триплет упрямства и дублет двуличности. Сигнал любви отсутствует. Похоже, я в тебе ошибалась, но теперь, когда ты лишился своего спектра, ты все равно не сможешь ничего синтезировать. Все вещества будут тебе опасны.
Я продрал глаза. Сквозь прозрачную стенку ампулы я видел черные линии на экране, но они были слишком огромными, чтобы я мог увидеть общую картину.
– Я проголодалась, – сказала ведьма.
“Сначала сняла спектр, а сейчас поджарит на газовой горелке и съест. Я ей на один зуб”, – в ужасе осознал я.
– Веди себя хорошо, я скоро вернусь, – дверь за Сарой захлопнулась, и я остался в ЯМРной один.
Ампулу со мной она поставила в высокий пластиковый стакан, и это было ее стратегической ошибкой. Я собрал все силы и начал раскачивать ампулу из стороны в сторону. Она закачалась, за ней стакан. Я налег что было мочи – стакан наклонился и рухнул. Ампула выкатилась из него и застыла в опасной близости от края стола.
Я потирал ушибленный нос, но стоило мне поднять глаза, как я понял, что избежал куда худшей участи. Меня так тряхнуло и протащило по ампуле, что я оказался на расстоянии вытянутой руки от острия иглы. Я подполз, обхватил ее руками и начал выталкивать наружу. По игле ко мне поступал кислород, но пока я не избавлюсь от нее, я не смогу безопасно выбить резиновую пробку, прочно закрывавшую мой путь на свободу. Резким толчком я почти выдавил иглу, но центр тяжести сместился, ампула снова пришла во вращательное движение, и я полетел вниз со стола, что было равносильным падению с крыши тридцатиэтажного здания.
Tags: cthulhumycin
Subscribe

  • Ктулхумицин: Часть 10 (последняя)

    Часть 1 Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5 Часть 6 Часть 7 Часть 8 Часть 9 От вида колбы черт съежился, схватился за рога, и я увидел, как…

  • Ктулхумицин: Часть 9

    Часть 1 Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5 Часть 6 Часть 7 Часть 8 Очередная смерть, заставшая меня врасплох. Я уставился на декана, как на…

  • Ктулхумицин: Часть 8

    Часть 1 Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5 Часть 6 Часть 7 Раздался звук бьющегося стекла, и я повис в воздухе. Я все еще сжимал в руках кончик…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments