andresol (andresol) wrote,
andresol
andresol

Categories:

Ктулхумицин: Часть 9


Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7
Часть 8

Очередная смерть, заставшая меня врасплох. Я уставился на декана, как на пустое место. Перед моими глазами поплыли расчеты, календари, колбы и тот стакан, наполненный нашей кровью.
– В моей практике это беспрецедентный случай, чтобы в течение года аспирант лишился двух руководителей, – продолжал Лонгхед. – Но в случае профессора фон Хофмана я должен был предвидеть.
Он осекся и вопросительно посмотрел на меня.
– Кто же теперь будем моим руководителем? – я задал самый очевидный вопрос.
– Твоим руководителем отныне буду я. И я приказываю тебе защищаться немедленно. На следующей неделе. Все пройдет успешно. Я гарантирую.
– Я не могу. Я не закончил важнейший эксперимент.
– Я запрещаю тебе дальнейшие эксперименты. Я запрещаю тебе появляться в башне без присмотра со стороны профессора. Взорвешь что-нибудь, а мне потом за всех вас отвечать. Сдай мне карточку от здания и ключ от лаборатории. Немедленно. Это приказ декана.
Во мне нарастала ярость, но тон декана больше не был привычно комичным, он был грозен. Я послушно выложил магнитную карточку, которая открывала двери на факультет, но вместо золотого ключа я вытащил из кармана оранжевый – один из тех пяти, которые я позаимствовал в этом кабинете в октябре.
– Тебе все ясно? – декан сгреб к себе карточку и ключ.
– Значит, мой диссертационный совет теперь – это вы, профессор Маригольд и профессор Смолл? – решил уточнить я.
– Нет, только я и Маригольд. Учитывая ваши противоречивые взаимоотношения с профессором Смоллом, я решил ограничить его влияние на твою диссертацию. И вообще, – декану явно было важно выговориться на эту тему, – профессор Смолл находится под расследованием. Я с трудом отмазал его после самоубийства аспиранта. Брайана. Ты его, конечно же, знал? С трудом отмазал, и тут Смолл избил другого своего аспиранта, стипендиата и лауреата, которого я вынужден был перевести в группу Вильсона. Я запрещаю тебе любое общение с профессором Смоллом, это ясно?
Я кивнул. Мне самому не сильно хотелось общаться с Эй-Эс на своей защите. И откровение декана только подтверждало правило, что нет худа без добра.
– Твою защиту я назначаю на 25-е.
– Но мне надо написать диссертацию, подать объявление о защите в университетскую газету, отметиться в иностранном отделе.
– Всю бюрократическую часть я беру на себя. Хорошо, тогда 1-го. И больше не смей мне перечить. Дальше тянуть нельзя. Ты защищаешься первого числа через две недели. Я сообщу об этом всем оставшимся в живых профессорам.

Я вышел от декана ошарашенный. Мне отводили две недели. У меня остался ключ от лаборатории в башне, но что все эти новости значат для ктулхумицина? Если я сохраню полученный от фон Хофмана – в этом я более не сомневался – заряд химической удачи, то успею ровно к свалившейся мне на голову защите. Но без карточки от здания я не смогу попасть на факультет по ночам и по выходным. И мне нужно быть предельно осторожным, чтобы никто не застал меня химичащим в лабе, так как декан был предельно ясен, что в этом университете моя экспериментальная работа официально закончена.

– Сэм, я тут, только тише, прошу тебя, – я приоткрыл дверь в коридор.
– Я решил, что тебя нет. Дернул за ручку – заперто.
– Заходи быстрее. Надеюсь, что никто не видел, как ты поднимался в башню.
– Что случилось? К чему такая секретность?
– Фон Хофман умер.
– Когда? Как?
– Неделю назад. Он очень старый был, вот и умер.
– Чья же теперь эта лаба?
– Моя. Но декан запретил мне сюда приходить. И отнял мою карточку, по которой я в здание проникал на выходных. Иначе бы я больше успел сделать. Теперь захожу и вначале иду в химическую библиотеку, чтобы никто не догадался, зачем я на факультете. Мы теперь здесь на полулегальном положении. Старайся не шуметь и громко не разговаривать.
– А что с твоей защитой?
– Потом расскажу, мне нужна помощь, сконцентрировать фракции после колонки. И я хочу, чтобы ты сходил снять ЯМР спектры за меня.
– Боишься, что тебя там заметят?
– Да, боюсь.

Во мне нарастала нервная тревожность – успею ли? Или придется приходить в лабораторию после защиты, тогда уже совсем нелегально. А защититься можно и по первым десяти стадиям. Они у меня подробнейшим образом записаны, и мой новоявленный руководитель не горит желанием ознакомиться с моей диссертацией. Такому верблюду можно было бы подсунуть и муравьиный дикетон. Мне давалась полная свобода превратить защиту в фарс. Настолько Лонгхед жаждал, чтобы ноги моей больше не было на его факультете. Он чувствовал одной из своих квантовохимических извилин, что многие беды, постигшие нас в последние месяцы не обошлись без моего непосредственного участия.

Чем ближе была стадия с металлическим калием, тем больше беспокоило меня взаимное расположение гидроксильных групп. Когда в прошлом августе я добился того, что сочетание прошло с высоким выходом и без побочных продуктов, профессор Крейн поздравил меня, что до ктулхумицина осталось рукой подать. И я верил, что Крейн знал истинную структуру. Кто бы ни был его убийцей, он был убит, потому что пытался синтезировать настоящий ктулхумицин.

Я почувствовал дуновение того страха, который заставлял Сару бежать от ктулхумицина, как от огня. Если бы не синтетическая душа, которой наградил меня фон Хофман, я не нашел бы в себе волю пройти через стадию с калием. Настолько страшным и необузданным драконом он казался химикам-органикам. Под толстым слоем минерального масла затаился непредсказуемый и самый последний противник.

– Сэм, в следующую среду мы ставим реакцию с калием. Я уже проводил ее прошлым летом у Крейна. Если работать аккуратно, то он не такой опасный, как показывают на ютубе. Но мне будет спокойнее, если в лаборатории я буду не один.
– Без проблем. В следующую среду. И приходить сюда окольным путем. Через восьмой этаж?
– Да, так надежней всего. Сделай вид, что ты ищешь туалет. Или что-нибудь в этом духе. У меня должно быть все готово к среде. А дальше останутся две простые реакции, которые я проведу без тебя, и на защиту пойду с чистой совестью.

Чего я никак не мог предусмотреть, что в среду 31 марта разыграется тропическая гроза. Дождь лил стеной. Мокрый взъерошенный Сэм получил от меня взбучку и обсыхал в дальнем углу лаборатории.
– Когда мы ставим реакцию с калием, в лаборатории не должно быть ни малейшей капельки воды, – поучал я. – Иначе случится бум – и нет студента Сэма. Калий буду резать и добавлять я. Ты мне нужен в качестве ассистента, чтобы я ни на что не отвлекался и не бегал по комнате с кусочком калия на ноже.
– Ты говоришь, что ни капли воды, а охлаждаем мы холодильником, по которому циркулирует вода.
– Ты тоже на шестьдесят процентов состоишь из воды. Как вода из холодильника может попасть в реакцию, если все правильно и крепко собрано?
Наконец, Сэм был допущен в качестве ассистента. Мы надели защитные очки. Я отвинтил крышку и стал резать калий, не доставая его из-под масла. Мне вспомнилось, как мы ставили с профессором Крейном его последнюю реакцию. И снова нехорошая мысль. Первый кусочек калия был добавлен в реакционную смесь. Он немного побулькал и начал растворяться. Все под контролем.

Мои руки под перчатками вспотели. Калий был добавлен, оставалось ждать. А потом осторожно обрабатывать смесь.
– Вот так, Сэм, завтра моя защита и завтра же у меня будет ктулхумицин, – выдохнул я. – И я войду в историю, как величайший синтетик двадцать первого века.
Не успел я закончить свою шутку, как с холодильника слетел нижний шланг. Вода, которую я сегодня боялся больше концентрированной азотной кислоты, зафонтанировала по всей тяге.
– Сэм, шланг! – крикнул я. Сам же схватил банку с калием и вынес ее к столу. – Отключи воду.
Чудом никто из нас не взорвался. Сэм натянул шланг обратно на отросток холодильника и засыпал разлитую воду горой бумажных полотенец.
– Уф, главное, что не попало внутрь колбы и в банку с калием. Химические боги нас пощадили, – но сам я подумал о злосчастном Дьюаре в лифте и о Саре. Таких инцидентов у меня не было в лабе целый месяц.
– Ты уверен, что нам стоит продолжать сегодня? – Сэм тоже был напуган.
– Да, худшее позади. Мы не можем оставить реакцию так болтаться. Ее надо обработать сегодня же.

“Что там шептал фон Хофман?” – вспоминал я. “Дильс, Альдер, как нам защититься от чертовщины?” Но реакция приняла желаемый молочно-белый цвет, и ее обработка не вызвала у меня ни малейших затруднений. Наконец, продукт реакции был помещен концентрироваться на ротационном испарителе, и можно было расслабиться.
– Ну, и денек, – сказал Сэм, глядя на непрекращающиеся потоки дождя за окном. – Чем ближе мы к ктулхумицину, тем хуже погода. Ты не находишь?
– Хватит в окно пялиться. Займись делом. Давай я покажу тебе, как надо утилизировать обрезки калия. Их тоже водой нельзя заливать, реакция будет слишком активной, с искрами и пшиками. Надо, пока он все еще под маслом, добавлять осторожно трет-бутиловый спирт. Он медленно прореагирует с калием. И сможешь потом образовавшееся основание нейтрализовать кислотой со своим любимым фенолфталеином. Но посуду не надо мыть. Не будем рисковать, пока совсем не закончили с этой реакцией.

Я сел за стол, чтобы записать в журнал все шаги, которые мы проделали сегодня. Перед моими глазами уже вставали колонки и строчки грядущей статьи о полном синтезе ктулхумицина. Досушить вещество, по спектру подтвердить, что оно то же, что в прошлом августе, и если да – по-другому и быть не может – то останутся два снятия защиты. И все. Конец пути. Поезд прибыл на конечную станцию “Ктулхумицин”.

В тяге что-то хрустнуло.
– Сэм, ты все равно дурью маешься, глянь, все ли там в порядке, – я не поднимал взгляда от журнала.
Скучающий Сэм подошел к тяге и засунул в нее голову:
– Калий пузырится в стаканчике, – произнес он, и тут раздался взрыв.
Звук разбивающегося стекла и вопли Сэма, упавшего на пол. И огненный шар, поднимающийся из тяги.
– Сэм!!! – я вскочил из-за стола. Мои глаза заметались в поисках огнетушителя. Я же приготовил его как раз для этого дня. И тут я увидел вещество, мирно вращавшееся на ротационном испарителе. Огненный фронт приближался, грозя накрыть его, а затем и меня. Отступать в коридор я уже не мог. Волчьим прыжком я оказался у испарителя и стал спускать вакуум. Огонь подобрался к моему ботинку, когда я, наконец, смог стащить колбу, заткнуть ее первой попавшейся под руку резиновой пробкой и отступить к окну.

Лаборатория в башне была окутана огнем. Все черти из химической преисподней явились на этот шабаш. Я схватил кресло и со всей силой швырнул его в окно. Очередной звон стекла и осыпавшиеся на меня осколки. Моей спине уже стало жарко, а в лицо брызнул весенний дождь. Я взобрался на подоконник, колба крепко зажата в моей левой руке и шагнул в водный поток.

Под окном лаборатории проходил водосточный желоб. Огонь и не думал затухать и успешно наступал на водного врага, грозясь вырваться за мной из окна. За плотной завесой дождя я не мог разглядеть путь к спасению. Я решил пробираться по желобу, держась правой рукой о стену, лишь бы подальше от огненных щупалец. Я сделал несколько неуверенных шагов, поскользнулся и полетел вниз по наклонной крыше.

Отчаянно я пытался схватиться свободной рукой хоть за какой-нибудь выступ. Скольжение перешло в свободное падение. Я закрыл бесполезные глаза и приготовился к тому, что шлепнусь с высоты седьмого-восьмого этажа об асфальт. Но в этот момент моя рука, наконец, зацепилась за холодную перекладину, на которой я повис, из последних сил цепляясь за свою никчемную жизнь.

Если бы две моих руки были свободны, то я бы подтянулся и мог спастись. Но в левой руке я сжимал колбу, а в ней был продукт. Отпустить его, дать дождю уничтожить все, к чему я с таким трудом шел, было равносильно тому, чтобы разжать другую руку и самому рухнуть навстречу смерти.

Колба, как назло, была слишком большая, чтобы поместиться в мой карман. Я поднес ее ко рту и схватился за пробку зубами. Разжал пальцы левой руки. Колба висела. Я схватился за неведомую перекладину двумя руками и смог вытащить себя на некий уступ. Как только мои ноги почувствовали опору, я смог оглядеться. Колба снова была крепко зажата у меня в руках.

Я оказался в нише, где располагалась бронзовая статуя Менделеева, на чьей руке я так удачно повис. За все годы аспирантуры я никогда не обращал внимание, что под крышей есть статуи ученых, пока в один октябрьский день Сэм не обратил на них мое внимание.
“Сэм…”, – мысль о нем была болезненна. “Надеюсь, он не мучился перед смертью. Я бросил его, но я уже ничем не мог ему помочь. Зато я спас вещество”. Я стал придумывать, как можно было бы закрепить колбу на теле, чтобы у меня оставались две свободные руки. И после пары неудачных попыток туго затянул ее ремнем на поясе. Со стороны входа на факультет раздалась сирена пожарных машин. Мне нельзя было так торчать под дождем, сидя верхом на статуе, и ожидать, что меня снимут, погладят по головке и напоят теплым чаем. Я был не просто нелегалом, я был беглым преступником. Но я не дамся в руки декана.
Дождь чуть приутих, и я стал изучать окружающую обстановку. Прямо над собой я увидел торчавшие из стены скобки. Точно – я вспомнил, что над скульптурой Менделеева располагалась огромная периодическая система. Я встал Менделееву на плечи и взялся за скобку. Это были буквы “M” и “d”. Архитектор символически посадил первооткрывателя периодического закона под элементом, носившим его имя. Буквы элементов казались весьма надежно прикрепленными. Я вполне мог попытаться залезть по ним на крышу как по лестнице.

Я встал на менделевий ногами, руками держась за тулий. Низ таблицы был плотно усеян скобками, но до меня начало доходить, что даже если таблица продолжается до самой крыши, вылезти на нее я мог только по одному из двух элементов первого периода – или через водород, или через гелий. Первый путь мне казался более хлипким: водород – Н – всего одна буква, а под ним крохотный литий – Li. Точка над i может и не выдержать мой вес. Намного надежнее лезть по инертным газам, пробираясь через неон – Ne – к гелию – He. Поэтому я стал забирать правее, всеми фибрами души надеясь, что наш сумасшедший декан не перенес гелий во вторую группу над бериллием, как того требовали его вычисления.

Радон, ксенон, криптон, аргон – я продвигался к цели. Колба надежно закреплена у меня за поясом. Видно ли меня с земли? Или все заняты пожаром, и стена дождя продолжает скрывать ползущего по периодической таблице аспиранта? Скобка “е” предательски выскочила из стены, и я чуть не сорвался. Вместо неона в таблице образовался второй азот. Я подстраховался, схватив руками одновременно и F фтора, и неоновую N. Гелий был на своем привычном месте. За последнее время я настолько привык карабкаться вверх в прямом и переносном смысле, что вся моя аспирантура состояла из подтягиваний, прыжков, сжатых зубов и натертых мозолей. Гелий не подвел. Я выбрался на крышу, а там уже можно было добраться до дальней лестницы и попытаться незаметно покинуть здание.


Заключение


Солнце садилось за здание химического факультета. Голодный и усталый я сидел на ступеньках университетской библиотеки. С почтительного расстояния я мог наблюдать обгорелые останки башни фон Хофмана. Я потерял все и всех: при мне осталось мое единственное сокровище – колба с продуктом после четырнадцати стадий. А еще честь синтетика: пусть я никогда не получу докторскую степень, никогда не опубликуюсь, но синтез ктулхумицина должен быть закончен – не знаю где, не знаю как – слишком много людей погибли ради того, чтобы я сжимал эту колбу сейчас в руках.

– Привет!
Я оглянулся. Рядом со мной села Сара. Я устал убегать, скрываться и лишь опустил глаза.
– Я была в госпитале у Сэма…
– Он жив?
– Да, он успел выползти в коридор, но врачи говорят, что он не сможет видеть. Слишком глубокий химический ожог обоих глаз.
– Я не могу к нему пойти. Должен, но не могу. Извини.
– Лонгхеда сняли с должности декана. Вначале смерть профессора Крейна, потом Брайан, теперь Сэм. Терпению университетских и городских властей пришел конец.
– Сегодня должна была быть моя защита.
– Да, тебя все ищут.
– Я догадываюсь. Я не ночевал дома. Вот эта колба – весь я в ней. Единственное, что дает мне силы жить дальше.
Сара глубоко вздохнула.
– Фил, я пришла проститься. Я уезжаю.
– Куда? Как?
– Нашла позицию в агрохимической фирме в небольшом пыльном штате на Среднем Западе. Буду поднимать сельское хозяйство. Все равно мне ничего в науке не светит.
– Ты уходишь с мастером?
– Нет, вообще без степени.
– Может, профессор Крейн и знал химию лучше тебя, но здравомыслия у тебя всегда было в десять раз больше, чем у нас всех вместе взятых.
– У меня для тебя есть подарок. Держи, – Сара протянула мне ключ. – Это от ЯМРной. Вдруг тебе захочется снять спектр. Они оцепили здание и после пожара пускают внутрь только по специальным пропускам.
– Спасибо, Сара. Я еще не решил, что я буду делать дальше.
– И еще. Разбирала свои вещи перед переездом и нашла. Вот.
Она протянула мне лабораторный журнал. Мой старый лабораторный журнал из лаборатории Крейна. Тот самый, где на последней странице я старательно вывел слово “Ктулхумицин” в тот памятный сентябрьский день.
– Спасибо еще раз, – Саре уже сложно было чем-либо меня удивить.
– Надеюсь, ты на меня не сердишься. Я поняла, что ты настоящий химик и должен прийти к своей цели. Мне пора. Не простудись тут на ветру.
Сара встала, подняла сумку и стала спускаться по ступенькам библиотеки в лучах догорающего заката. И ее я больше никогда не увижу. Ни Сару, ни Брайана, ни Сэма, ни профессора Крейна, ни старика фон Хофмана. Я остался совсем один на этом проклятом кампусе.

Я заткнул журнал за пояс под рубашкой. Так прятали шпаргалки на экзаменах мои однокурсники в университете. Квадратное твердое пузо смешно топорщилось, но больше мне было некуда его девать. В руке я сжимал колбу с защищенным ктулхумицином. Снять защитные группы и обрести свободу. Да не дрогнет рука, добавляющая реагент, да не зазвучит сирена отступления. Пусть сгорит весь мир, я останусь в лабе и доведу синтез до конца. Вот чему учил меня Льюис Крейн.

Но лаборатории у меня больше не было. В сгущавшихся сумерках продрогший брел я по университетским аллеям. Луна отражалась в лужах у меня под ногами. Мыслями я был далеко – в счастливой стране, где фильтруются осадки на фильтрах Шотта, ползут пятна по пластинкам ТСХ, и из раствора растут мохнатые кристаллы. На меня налетел бегущий студент. Я поднял глаза и увидел толпу сатанистов в капюшонах с факелами, идущую прямо на меня.

На этот раз я не стал трусливо драпать в кусты. Сатанисты остановились, не ожидая такой прыти от простого смертного, пошушукались и сами решили обойти меня по мокрой траве. Насколько же страшен был мой образ обреченного аспиранта с колбой в руках. Идти мне было некуда, и я пристроился в хвост их мрачной процессии. Может, хотя бы Сатане будет дело до меня и синтеза ктулхумицина?

Как и рассказывал Сэм, сатанисты направлялись в сторону университетского кладбища, бросая на меня боязливые взгляды из-под своих капюшонов. Процессия остановилась перед старым роскошным склепом-мавзолеем, украшенным фигурами ангелов и крестами. Не самое подходящее место жительства нечистой силы. Начался ритуал. Но, должно быть, луна не была достаточно полной и вместо кровавых жертв сатанисты стали выкладывать на столик перед входом в склеп пачки сигарет и бутылки с алкоголем. Поверьте, для студентов нашего университета это была не меньшая жертва.
– О повелитель тьмы, выйди к нам, чтобы взять наши скромные дары! – крикнул главный сатанист.
Двери склепа распахнулись и, озаренная пламенем факелов, на пороге выросла рогатая фигура, от которой резко пахнуло меркаптанами.
– Бежим! – скомандовал предводитель сатанистов, и студенты бросились наутек.
Я остался стоять как вкопанный. Смердящий козлоголовый черт приблизился ко мне и гнусным голосом вопросил:
– Что тебе надо? Почему ты не бежишь от повелителя тьмы?
– Я химик и нелегал, – я решил, что надо хоть раз в жизни быть честным до конца. Да и как можно перехитрить черта? Наш кристаллограф пытался. – Я предлагаю Сатане душу синтетика, а взамен прошу лабораторию, где я могу закончить синтез ктулхумицина.
Я поднял высоко на вытянутой руке свою колбу.
Tags: cthulhumycin
Subscribe

  • Понятный ли английский у Айн Рэнд?

    Однажды американских читателей спросили, какая книга оказала наибольшее влияние на их жизнь. Самым популярным ответом ожидаемо оказалась Библия, а…

  • Что сделано в феврале

    Я научился работать над обновлением приложений параллельно с прослушиванием аудиокниг. За короткий месяц февраль я обновил 12 наших приложений под…

  • Понятный ли русский у Михаила Булгакова?

    Многие приступают к «Мастеру и Маргарите» в благоговейном ожидании, что перед ними самый главный русский роман, который даст ответы на все вопросы…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments